Воспоминание

Первый день лета 1982 года встретил мир щедрым, тёплым солнцем. Для трёхлетнего Кая Вейлкреста этот день должен был стать сияющей вершиной детского счастья. Задолго до рассвета по всему городу поползли волнующие слухи: на главной площади в честь Дня защиты детей раскинется большая ярмарка. Говорили о батутах, о гигантских качелях-лодках, о сладкой вате и о музыке, от которой ноги сами пускаются в пляс. Для Кая это было синонимом чуда, и отец, Габриэль, уже пообещал отвезти его туда.

С самого утра мальчик, подобно заводной игрушке, носился по дому, наполняя его звонким эхом своих мечтаний. Он уже представлял себе головокружительную высоту каруселей, липкие от сладостей пальцы и смех отца, сильного и надежного. Его радость была такой яркой и хрупкой, что её было почти страшно потревожить.

Но в доме существовала и другая, тихая реальность. Мать Кая, Аделаида, тяжело передвигалась по комнатам. Девятый месяц беременности сковал её лёгкость усталостью и тяжестью. Она присаживалась на стул, положив руку на огромный живот, где уже много недель жила его сестрёнка. Кай любил представлять как будет играть с сестричкой. Он с наивной уверенностью полагал, что её появление просто добавит в его мир ещё одного друга для игр. Мысль о том, что всё может измениться, не приходила ему в голову.

Перелом наступил внезапно и резко. Спокойное утро взорвалось суетой. Схватки нахлынули на Аделаиду волной острой боли, воды отошли, и привычный миропорядок рухнул. Родители засуетились, их голоса стали отрывистыми, взволнованными, в них зазвучала тревога, которую Кай раньше не слышал. Ему быстро объяснили, что маме нужно в больницу, а он останется с тётей и дядей. Ни о какой ярмарке речи уже не шло.

Кай, словно парализованный, наблюдал, как отец, бледный и сосредоточенный, помогал матери сесть в машину. Дверца захлопнулась, двигатель взревел, и старый автомобиль, поднимая облачко пыли, резко рванул с места, увозя с собой все его мечты о празднике. Мальчик замер на пороге, вцепившись в косяк, и долго смотрел вслед уменьшающемуся пятну, пока оно не растворилось в солнечном мареве.

Тётя и дядя появились позже. Их разговоры за чаем в кухне звучали приглушённо и серьёзно. Взрослые говорили «взрослыми» голосами, часто повторяя имена имена родителей мальчика. Кай почти не слушал. Он стоял у окна в гостиной, которые вели к воротам на территорию дома. Внутри него теплилась упрямая, слабая надежда: вот сейчас машина вернётся, родители выйдут, улыбаясь, и скажут, что это была всего лишь шутка, и они всё же едут на площадь.

Но машина не возвращалась. Вечером тётя мягко, но настойчиво увела его в его комнату. Он лёг в кровать, и дом, обычно такой уютный и наполненный маминым присутствием, вдруг стал огромным, пустым и отчуждённым. За окном темнело, и где-то там, в направлении города, должно быть, горели огни ярмарки, до которых ему теперь не было дела.

На следующий день, ближе к обеду, вернулся Габриэль. Он вошёл, ссутулившись от усталости, но в его глазах светилась глубокая, умиротворённая радость. Он весело делился с родственниками о рождении здоровой дочки. Мир Кая официально разделился на «до» и «после».

Аделаида вернулась через несколько дней. Она вошла в дом осторожно, словно боясь потревожить новую тишину, и на её руках лежал тугой свёрток из белого одеяла. Кай, затаив дыхание, подошёл ближе. Из складок ткани выглядывало крошечное личико, сморщенное и безразличное ко всему на свете. Он смотрел на сестру со смесью жгучего любопытства и смутной осторожности. Это была Айла. Та самая, с которой он фантазировал дальнейшие дни, но теперь она была здесь, настоящая, и весь мир вдруг замер, вращаясь вокруг этого маленького свёртка.

И с того самого года первый день лета в календаре семьи Вейлкрестов навсегда перестал быть Днём защиты детей или днём несостоявшейся ярмарки. Он стал Днём рождения Айлы. Днём с тортом, свечами и подарками для неё. А о той другой ярмарке, о солнечном утре полном сладких ожиданий, больше не вспоминали никогда. Оно растворилось в прошлом, как тот далёкий шум музыки с главной площади, который так и не долетел до мальчика, оставшегося ждать у двери.