Восьмёрики

Окончание. Начало — читайте тут

Роман

— Сирот таких, с липовой умственной отсталостью, в одном Красноярском крае — сотни, а то и тысячи, — говорит Щербаков. — Они учатся в своих школах VIII вида на «отлично», помогая ведущим психологам-дефектологам и их начальству отчитываться об ударной работе и сочинять диссертации. А потом, выучившись по программе, после которой можно устроиться разве что разнорабочим, в 18 лет идут в военкомат, где вдруг оказывается, что никакой УО у них нет, и их отправляют отдавать долг родине.

Просто развиваются несколько медленнее.

Есть школьные программы для детей с ЗПР — VII вида, но почему-то они рассчитаны только на первые четыре класса. Принято считать, что к 11-12 годам человек преодолевает все свои задержки. Как бы не так (Щербаков столкнулся с этим и лично, воспитывая приемного ребенка. — А.Т.), любой специалист «в теме» подтвердит: в подавляющем большинстве случаев после 12 лет ЗПР у человека никуда не исчезает, поэтому, учась по общеобразовательной программе, такие дети хронически не успевают. Но и программа восьмериков для них не годится.

При этом детей с ЗПР в стране — миллионы, если не десятки миллионов, в некоторых районах их — больше половины (помню общешкольное родительское собрание в одной из центральных и лучших школ Красноярска, где обнародовали результаты поголовного исследования: ЗПР нашли у более 90 % учеников младших классов. — А.Т.). А массовые школы к этому совершенно не готовы. В результате при сдаче экзаменов в девятых классах готовые ответы заботливо раскладывают в школьных туалетах.

Щербаков полагает, что следует пролонгировать программу VII вида хотя бы до девятого класса. Так можно облегчить жизнь огромному количеству детей и педагогов.

Так не они дураки — кто-то другой.

Более того. Раньше выпускники детдомов могли закончить 9 классов после коррекционки в вечерних школах. В последние годы их позакрывали — видимо, нет денег. Как до этого не нашлось денег на дефектологов — их вывели из штата детдомов (хотя и в дошкольном, и в начальном школьном возрасте детдомовцы все до единого нуждаются в систематических занятиях именно с дефектологами); как нет денег, скажем, на тьюторов для особых детей в школах и садиках.

Была такая вечерняя школа, и очень неплохая, в Дивногорске, городе-спутнике Красноярска, восьмерики ехали туда в надежде обрести хоть какие-то перспективы в жизни. И обретали. Доучивались, получали аттестат. Сюда ехали из соседних городов и субъектов Федерации, где подобные заведения ликвидировали еще раньше (остались лишь кое-где вечерние классы в некоторых школах — но то для обычных ребят). В 2019-м, когда пошли слухи о закрытии и этой, в Дивногорске, лазейки в жизнь для ребят из коррекционных школ, я обратился с запросом к главе города. Тот ответил, что «реорганизация» школы проходит в соответствии с протоколом совещания в краевом минфине. Но, как заверил мэр, обучение детей, выпустившихся из коррекционных школ, будет продолжено «в рамках учебно-консультационного пункта».

Такая несущественная разница, такая «реорганизация»: школу поменять на «пункт», обучение и образование — на «учебно-консультационные рамки». Отлично. Пишу запрос в министерство образования края, надеясь получить список еще сохранившихся вечерних школ, куда могут приехать восьмерики. Отвечает замминистра Ольга Никитина: такая вечерняя школа на весь огромный регион осталась одна (!) — открытая (сменная) общеобразовательная школа № 14 в Минусинске. Но это, пишет Ольга Николаевна, вовсе не препятствие для восьмериков, желающих получить образование в большем объеме, — они могут обращаться в любую школу, где проведут их аттестацию и определят в подходящий им класс. И учись — хоть очно, хоть заочно.

В качестве комментария — цитата от главного детского психиатра края Елены Володенковой:

«В крае резко уменьшилось количество классов в бывших коррекционных школах для детей с легкой УО. Дети с этим диагнозом обучаются в рамках инклюзии в общеобразовательных школах, где для этого фактически не созданы условия».

А вот что говорят об инклюзивном образовании педагоги одной из красноярских гимназий (на условиях анонимности): «Ребенка с УО в классе обучает обычный учитель, не олигофренопедагог. В лучшем случае он прошел спецкурсы повышения квалификации. Это профанация. В результате учителя осознают свою профнепригодность, нередко у них происходит эмоциональное выгорание. Часто такой ребенок становится изгоем в классе. И проявляет неадекватную агрессию. Форм воздействия на эту ситуацию у школы фактически нет».

На вопрос, сколько выпускников детдомов, получивших образование по VIII виду, были призваны в Вооруженные силы РФ в период с 2011 года и сколько из них впоследствии были уволены в запас решением врачебных комиссий, замминистра Никитина ответила:

«Министерство не располагает сведениями о количестве лиц с умственной отсталостью, призванных в ВС РФ (хотя мне, да и не только мне, всегда казалось, что минобр ведет мониторинг устройства сирот, так что данные о службе в армии и о тех, кого комиссовали, там быть должны. — А.Т.). Так как постановлением правительства РФ от 04.07.2013 № 565 лица с глубокой, тяжелой и умеренной степенью умственной отсталости признаются не годными для службы в армии, при легкой степени выраженности заболевания их признают ограниченно годными, то есть призвать их в армию могут только в исключительных случаях (во время военных действий). В связи с этим призыв в армию возможен при условии снятия диагноза, предусматривающего умственную отсталость».

…Итак, вот вам ряд судеб. Все они — одна большая загадка. Государство этих детей обманывает — жестоко и практически всегда непоправимо. Или в начале, клеймя их диагнозом и затем соответственно обучая, — тем самым оно лишает их будущего. Хорошо, многих компонентов нормальной жизни — водительских прав, например, достойной профессии. Или потом жульничает, по достижении ребятами призывного возраста — снимая с них обоснованный диагноз и забирая в армию. Или одно, или другое. Щербаков подумывает инициировать несколько судебных процессов, чтобы на конкретных примерах разобраться с этим госжлобством.

Три кандидата на это готовы. Роман из Канска. Мать пила, лишена родительских прав и вскоре умерла в запое. Отец не известен. Детсад не посещал, с 6 лет в учреждениях соцобеспечения. С 4 класса (до этого с программой не справлялся) переведен на обучение по программе для детей с легкой УО. Врачами сначала наблюдался в связи с родовой травмой, потом выставили F70. В военкомате осмотрен психиатром, рекомендовано дополнительное обследование. В дневном психиатрическом стационаре диагностировали: «(Z 02.3) психически здоров». И ушел служить. «Вылечился, что ли, к призывному возрасту? — спрашивает Щербаков. — Парню это самому интересно».

Другой кандидат на иск — из Минусинска, история аналогична.

Третий — Виталий, из Красноярска, он самый старший, отслужил уже давно, работает грузчиком в крупном магазине, и его давно волнует, почему ему не позволили в полной мере реализовать конституционное право на образование, почему для него закрыт сейчас огромный ряд специальностей.

Юристы Центра лечебной педагогики говорят, что не видят тут судебной перспективы, поскольку доказать, что ребенка «дебилизовали» и отправили на обучение по адаптированной программе необоснованно, — чрезвычайно сложно. Ретроспективно психиатры обычно крайне осторожны. Какое было много лет назад у человека состояние, судить не возьмутся.

Щербаков говорит, в последние годы не раз сталкивался с тем, что чиновники настоятельно советуют опекунам самим прикладывать усилия, чтобы снять со своих мальчиков к достижению ими 18 лет диагнозы F70. Чтобы военкоматы, видимо, не загружать работой.

Все бы ничего, но на этих особенных россиян сегодня без слез не взглянуть: какие из них солдаты, не восьмерики — почти наверняка двухсотые.

Иван (II)

Павел до призыва гонял на велике без тормозов. Иван потом его починил и ездил, пока сам не ушел в тайгу. Таким, как он, там зарабатывать проще. В Шушенском, где все они закончили училище, теперь одна для них работа — на птицефабрике. А у Ивана аллергия, дышать там не мог. Он — каменщик, камень не пахнет, «камень я люблю», но строек в Шушенском больше нет, один, говорит, долгострой — он как стоял, так и стоит. «Все там впустую, не знаю…».

Выбор, говорит, у нас — «Идра или Шуша» (училища в селе Идринском и поселке Шушенском). Половина их класса в Идру уехала, половина в Шушу. Из профессий: слесарь, маляр, штукатур, швея. Не было только одной, которую Ваня любил: плиточник-облицовщик. Но может, и к лучшему: позже Ваня обнаружил, что работы по этому профилю нет, а если и найти — платят мало: 15-20 тысяч в месяц, раньше было 50. «Сейчас вообще понизили ставки из-за событий в Украине. Я на стройках узнавал. Сильно понизили. С 220 тысяч до 80 на стройке. Нормально получают только на земляных работах, экскаваторщики — по 300 тысяч. Чего копают? Трубы прокладывают».

В Красноярске Ваня сначала трудился грузчиком: вагоны и фуры, 2 тысячи за смену, но работа то была, то нет. Это еще повезло: в другие места без армии и прописки не брали ни грузчиком, ни охранником. Потом — разнорабочий: их с товарищем наняли пилить деревья и загружать ими КамАЗы на правом берегу в промзоне — расчищать участок под контейнеры. Помогали автослесарям: «двигатель сегодня на ногу чуть не упал — забыл ее убрать» (на ногах — сланцы). За смену, с восьми до семи, получалось 1–1,5 тысячи. Обедал там же, в автосервисе, «у нас все свое: чай, хлеб, у нас коллектив».

За комнату в общежитии платит 7 тысяч. Судя по всему, не выпивает. Рассказывает, как несколько дней назад посетило его ощущение: чего-то не хватает. Может, пива? Купил, 3-4 глотка сделал, с того дня бутылка пива в холодильнике стоит.

Иван:

«Крупных одноклассников звали в Росгвардию. Мне тоже звонили: не хотите ли к нам устроиться? А как, если я не служил? Они узнали обо мне из центра занятости, я там стоял. Говорю: если я приду, вы просто отвернетесь, а я пойду дальше. Ну куда я пойду, в какую Росгвардию, такой маленький? Там надо роста 180 см. Кстати, говорили, по росту я и к армии не подхожу. А я отвечаю: смотрите, потом будет поздно. Судимости, ладно, у меня нет, бумажка даже об этом есть. Но армия ж нужна, чтобы в Росгвардию взяли, зачем я вам? Можно Пашку туда засунуть. У него тоже судимости нет».

На вопрос о планах отвечает: с семьей все нормально. «Как сказать, женат я. У меня ребенок, дочь в Шушенском, так получилось. Той зимой. Мне уже 18 было». Показывает в телефоне фото своей ровесницы с грудным ребенком. Последний раз был там зимой, «пока не езжу, работаю. Надо денег набрать, чтоб поехать туда». Ну вот, теперь на золотых приисках — сбудется. «Если просит, отправляю деньги. Если нет, оставляю на накопительном счету».

С девушкой в училище познакомились, она училась на штукатура в соседнем цеху. Она не сирота, управляться с ребенком помогает мать.

Вообще Ване хочется в деревню, ему по душе та жизнь.

А у Паши девушка «замутила с другим, он узнал — и все».

Мы заканчиваем разговоры. Из кафе поблизости Стиви Уандер и Стинг поют Fragile: «…That nothing comes from violence and nothing ever could. For all those born beneath an angry star, Lust we forget how fragile we are». Там, в общем, о бессмысленности насилия — изначально было ясно, чем оно закончится, так всегда и везде завершалось. Но чем это понимание может теперь помочь нам, таким хрупким?

Поля и Игорь

Вместо заключения — одна история. В феврале 1997-го в тайге под Красноярском пропали пятиклассники Полина и Игорь из 105-го специнтерната в Ленинском районе — заблудились на организованной лыжной прогулке, ночевали в сугробе. Их искали день, ночь и еще день. Нашли живыми.

У девочки дебильность умеренная, у мальчика — выраженная. Они друзья с первого класса, всегда помогали друг другу, выручали, жалели, успокаивали друг друга, когда кто-то из них плакал.

Я тогда писал об этом, и все причастные, все, кто понимал, с кем и где это случилось, говорили одно:

Ну, или ампутацией обмороженных конечностей все закончилось. Людей со стандартным умственным развитием, заблудившихся в зимней тайге, долгой морозной ночью неминуемо посетил бы парализующий страх. Сколько такого: в стрессе теряют самообладание, опускаются наземь и умирают рядом с жильем, либо начинают истерично метаться, лишаясь последних сил. Незадолго до этого именно в том месте, нехорошем, погибли, потеряв ориентацию в пространстве, две женщины — летом причем. У интернатских же к их 12 годам были выработаны определенные стереотипы, они знали: нельзя останавливаться, надо идти.

Особенности их психики не позволили им впасть в отчаяние. Без огня и пищи, одетые по-спортивному (на Поле легкая куртка, на Игоре свитер), пятиклассники специнтерната, испытывавшие друг к другу редкую в этом мире привязанность, не разлучавшиеся (ни до, ни после — я проверял год спустя), продолжали методично идти к людям, помогая друг другу.

Их тяжкий жребий, их особенности помогли им победить судьбу. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Спасатели их увидели шагающими. Поля шла на лыжах, а Игорь, утопая в сугробах, нес в руках обломок лыжи — не бросил, потому что их предупреждали, что лыжи чужие и они отвечают за них. Обостренная ответственность характерна для этих детей.

Еще два-три часа, и Полина с Игорем дошли бы до людей сами, без помощи спасателей: до станции Сорокино оставалось три версты. Их обнаружили в 30 километрах от места пропажи. Хотя идти было очень тяжело — та зима (96-97) была самой снежной то ли за полвека, то ли около того.

Честно и мужественно преодолевать тяготы этой жизни, не требуя от судьбы снисхождения. Любить. «Держать лыжню». А если не удалось, не падать духом. А тем, кто духом нищий, и падать-то некуда, и они уже тем блаженны. Все, что у них есть, — это они сами. Немного, но им хватало и хватает.

И есть бонусы от судьбы. Поля и Игорь с одноклассниками тогда, чуть позже, приехали с цветами и подарками к спасателям регионального центра МЧС, это стало завязкой крепкой их дружбы. В специнтернате сильно опасались, что теперь-то их детей уже никогда на природу не выпустят. Но нет, и спасатели летом организовали для детей многодневный сплав на плотах по живописной реке Мане. А осенью водили на Столбы, вместе поднимались на скалы. Совершенно бескорыстная с обеих сторон привязанность не угасала, спасатели регулярно приезжали в школу, привозили служебных собак, и все это было совершенно поразительно для интернатовских, даже для тех, у кого родители были, кого к ним отпускали на выходные — и потом этих детей, как говорила мне директор Галина Тыченко, не могли накормить, из дома они приходили голодными, дома только технарь (технический спирт).

Все эти дети выжили, выживают, и жизнь идет дальше.

Горе, оно действительно бывает и от ума.

У Бунина в «Окаянных днях» запись от 10 марта 1918-го:

«Люди спасаются только слабостью своих способностей, — слабостью воображения, внимания, мысли».

Так не всегда, но в критические моменты, как сейчас, — да, все точно.

Так и тянет сказать, что к нашей новой жизни, за чертой, они приспособлены лучше — чтобы выжить в такой реальности, лучше обладать альтернативным умственным развитием. Но так не скажу.

Все самое страшное с ними случилось еще до этих времен. Как и вообще со всем глубоко внутрироссийским народом. Сейчас не кульминация, она случилась задолго до. Хотел дать несколько фрагментов из разговоров и переписки с Щербаковым последних десяти лет (когда они взрослели — Вани, Паши, Мани) — пояснить, что в их бэкграунде, за который ответственны все мы, страна: если уж с ними, тронутыми Господом, хрупкими, так обходимся, если мы с ними так, чего еще здесь можно было ждать? Но Щербаков сомневается, надо ли эти подробности предавать гласности?

Скажем, о смерти 10-летнего ребенка из детдома, облитого ацетоном и подожженного (через несколько лет его поджигатель сошел с ума); о зверском избиении и изнасиловании матери выпускником интерната накануне Дня матери — она бросала их с сестрой, потому и попали в детдом; о том, как подросток в столовой интерната вырубил учительницу математики — та потеряла сознание и дней 10 лежала с сотрясением на больничном; о том, как страдал и изводил себя директор одного из интернатов — «тяжко такой уродливой системой руководить и при этом оставаться живым человеком»: сначала глаза стали жить отдельно от лица, словно привязанные на тоненьких нервах-ниточках, как у рака, и располнел очень, нашли дома лежащим с идущей из ушей кровью, умер, сам сыном сироты был, старший брат в Афгане погиб, и жена потом, в результате несчастного случая… И я сам сомневаюсь: для чего эти подробности?

Для привлечения внимания? Но благополучным людям давно все равно, что там происходит в глубинах, откуда к ним поднимаются нефтебаксы и стейки. Сочтут за хоррор и трэш, за сведения с других планет, их не касающиеся. А те, кто в этом живет, кроме вывесок, этикеток и объявлений на дверях подъездов ничего не читают, да и зачем — они это знают.

Дам подробность от Щербакова лишь об училище, которое закончили Иван, Павел и многие другие из этих ребят:

— Мастера там действительно хорошие, знаю двоих мужчин лет 35 —толковые, спокойные, грамотные, и женщину лет 55, она из Центральной Азии переехала лет 25 как в Россию. Они не халтурят, и ребята хорошо о них отзываются. Но в общаге там беспредел, потому и бегут все под опеку к местным теткам. Вот только что пришло письмо от Сергея. В августе 20 ему исполнилось, тувинец, нет у него никого. Он в этой общаге убил своего ровесника — по пьяни ножом, с одного удара, в 17 лет. Дали 6 с половиной лет, сидит сейчас в ИК-31, еще 4 года осталось.

Щербаков показывает карандашные рисунки Сергея из колонии: там его Тува — из детства: ущелья, звери крупным планом, камни, травы, реки. Деревья все обрубленные, без вершин — видимо, таково его самоощущение. В переписке с Щербаковым Сергей молит его узнать, возьмут ли его в армию, берут ли зэков добровольцами в Украину?

В колониях таких детей тоже доучивают, дают дополнительные профессии, если нужно.

И, возможно, все идет к тому, что здесь в совсем скором будущем останутся только спасатели — вроде Щербакова и МЧС, ну и сами восьмерики, самые приспособленные, получившие те профессии, которые только и останутся здесь нужны. Землю копать, стены возводить.

Нечеловеческая добросовестность восьмериков и низкие потребности позволят упразднить почти все остальные сферы местной жизни и учреждения.

Восьмерики иногда будут попадать в беду, как без этого, и Щербаков будет им помогать. Ну и спасатели примчатся, если что. Все содержание жизни будет в этом.

Один факт: многих из тех сотрудников Восточно-Сибирского регцентра МЧС тоже звали, как Щербакова, Николаями. Неслучайное такое имя. Сейчас в остром дефиците.

Делаем честную журналистику вместе с вами.

В стране, где власти запрещают говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься настоящей журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам быть таким изданием. Поддержать нас можно здесь.