Восьмое февраля

Февраль. Электротеатр «Художественный». Выскальзываю по блестящим ступенькам к перекрестку в новоарбатском начале. На стеклянных стенах гостиницы рассыпаются искры моего раздражения.

У входа в Дежурную рюмошную — охранник в балаклаве. Завидев в паспорте знакомый город, земляк оживает и пытается втянуть меня во взаимную перестрелку строчками из репа. Ну да Бог с ним.

За стойкой — взгрустнувший Савелий Виноградов (перед ним — примерно два часа чтений "Острого коня").

Поднимаемся на третий этаж, флегматично пропуская посетителей рюмошной. Они страшно опьянели к семи часам вечера.

Радостно встречает Курзина. «Литр» только что спрессовался из трёх разрозненных единиц в одну. Это, в общем, ненадолго.

Хлопаю по плечу организатора, совершенно законно подслушав его разговоры. Отвечает буднично-приветливо, как коллеге перед обедом рабочего дня.

Курзина — седьмая. Мне так сказали. На самом деле не седьмая. Она мнёт в руках белую кофточку с рюшами. На кофточке — чёрная буква «Л».

Началась имитация таинства.

Посыпались стихи, которые не в состоянии вырваться за пределы ближайших пятнадцати минут.

Они читаются, как выступления на круглом столе. Подаются так же. Что главное — утилитарными фразами, лишёнными таинства. Которое и имитировали. От реального таинства — только комод-буфет в углу, цветы, лакированные столы. Понатащили.

«Дебют на площадке <…>, стихи достаточно личные <…>, стихи о том, как приходят строки <…> Блок ведет свой блог в Телеграме».

Аккуратно переглядываемся с Савсанычем. Он хлопает редко. Я — конъюнктурно — всегда. Уважение к амбициям.

Стихотворении на пятом я почувствовал, как во мне исчерпалось раздражение. Оно тут было бессмысленным. Свет тут мягкий и глухой, стенки — беленькие, ковры развешаны. Люди улыбаются и переговариваются. В основном — про Нижний Новгород. Он (не стихи) стал главной темой вечера, его было очень много. Просто нашлась в зале пара человек из этого многострадального города, и пошёл разговор. А стихи шли параллельно и как-то без связки с реальностью.

Дочитывается стихотворение про Маяковского. Взрослый автор, бородач в очках, красивые обороты. Савелий прихлопнул в ладоши. Сзади надавливает на плечо бухой крепыш.

«А есть что-то, блять, про двадцать второй год?»

Закономерно — пошёл гвалт, тихий. Попытка оторвать комнату рюмошной от реальности — назад, в уютное и спокойное ничто, предпринята незамедлительно.

«Мы тут стихи читаем вообще-то! Давайте без этого»

Ответ реальности в лице неуёмного краснорожего мужика. Увесистый и феерически тупоголовый, но абсолютно и чистокровно реальный.

«А что? Ничего нет, блять? А двадцать второй год — это, между прочим, очень интересный год, блять. Или у вас нет ничё?»

Всё это время выступавший молчал, не выступая. Выглядит, как перформанс. Очень театрально. Собственно, как и любое острое событие реальности, врывающееся в реальность ещё более реальную, сырую и пустую. Сейчас это вторжение повторилось в миниатюре. Красиво. И некрасиво, в общем, тоже.

Пошли смешки с мест — естественная защитная реакция. Отсутствие этих смешков могло бы выдать в окружающих поэтов, но смешки случились. И оказалось (уже окончательно), что вокруг — добрые и наивно дерзкие люди, хорошие люди, но не поэты. К тому же, не умеющие защищаться и дерзить реальности. Или брататься с ней.

«Да ну вас нахуй, блять»

Мужик ушёл, пахнуло севушно. Вслед ему выступающий со сцены наконец открыл рот и повторил последнюю строку своего стихотворения, которая прозвучала перед началом сцены. Строчка пафосная, что-то про бесконечность и повторяемость мещанства.

Красивая отговорка вполне удовлетворила добрых людей, которые не то чтобы поэты. Выступления продолжились — ничего не было.

Я не привык к тому, что желание «повторить Серебряный век» для разношёрстных выступающих существенней, чем тонкость осознания.

Но даже учитывая этот неказистый факт, махаться и эпатировать не захотелось. К сцене выходили (а потом дежурно с неё уходили) люди, которые пришли провести тут вечер, а не брататься с реальностью. И людей было много. И я перенял их покой.

Что-то отдалённое, видать, почувствовал Савелий — мы обсуждали, как в Сербии любят курить. Хотя я даже больше слушал. Мне хватало и этого.

«Всем привет, я Аня Андрейчик. Там нет на меня ссылки, в "Остром коне". Я только вчера канал в Телеграме создала»

Панковость Анны Андрейчик, конечно, очаровательна в каком-то смысле, но производит эффект, обратный задуманному. Захотелось чего-то мирского, типа блинов в буфете на Таганской.

В конце концов, прямо перед Курзиной объявили перерыв (от слова «перерыв» хотелось блевать). От собственного снобизма тоже хотелось блевать. Я стоял у сугроба и уже хотел было блевать в него, но все читавшие повыходили на улицу и благополучно перекрыли мне доступ к этому самому сугробу — поблевать, незадача, не получилось.

Мы с Савелием тихонечко и спокойно, полногрудно дыша, обговорили вслух присутствующих. Они не слышали. Увлечены были, видимо, друг другом. Курзина не вышла. И верно.

Кто-то выскочил в одной майке. На улице минус двадцать. Видно, что трясётся, но всё равно закуривает и стоит, будто его поступок — предел смелости. Забыть о собственном смятении, которое случилось полчаса назад, ему помогла удачная, будто заготовленная фраза бородача, выступавшего со стихами про вечный Быт.

Вот этот самый Быт сожрал всех с потрохами, даже тех, кто над ним глумился. Вообще, смеяться над Бытом — очень старомодно. Он уже не немощный инвалид из начала двадцатого века. Он сильнее нас. Поэтому сейчас время обращаться к реальности, а не к идее. За этим — конечно, не в Дежурную рюмошную.

Ударили по рукам, я ушёл. Фасад гостиницы на перекрёстке потух.

Курзину не видел, время нас разнесло. Но видел Савелий. А я видел его глазами, электрическими, конечно. И это было лучшее её выступление.