Вор Пожухлый 

Нынче, конечно, век хуй победишь: жить страшно, а то и вовсе не понятно, как. В бане московской парился на крещенские морозы, с мужиками языком там зацепился. В начале, как полагается, за Путина; потом за бабьё, а далее путём неисповедимым речь про наколки зашла. Я говорю: “В Европе видел как-то товарища в сауне, мужики, не поверите — у него на жопе крылья были набиты, размашистые, как у архангела Гавриила. Он, такое ощущение, что над поверхностью порхал, а не шёл пешком”. Ну посмеялись, конечно, пошутили, спаситель, мол, дескать, душ, павших за мылом. 

Ну, ковшичек кинули ещё, сидим, дальше языками чешем. Рассказали и мне мужики про одного товарища, вора, который ходил по воскресеньям попариться в эту самую баню. Сколько баня стоит тут, столько он и ходил в неё париться, а нынче сел в тюрьму этот вор, покинула его удача. Наколоты у него были на ногах — на самых бёдрах, получается — черти, а к хую цепи шли, стало быть. Сами понимаете, в чём тут художественный замысел, а если нет, то и ладно, меньше знаешь — крепче спишь, как говорится. Даже Сократ — и тот всего не знал.

Мужик не то чтобы в законе вор был, а так, честный, можно сказать, трудяга: там подломит ларёк, кое-где перепродаст драгоценный металл, тут велосипед уведёт, допустим. А нынче и велосипед стало не увести — всё электронное, кругом навигаторы. А мужик — у него погоняло было Пожухлый — опохмелиться очень хотел, тремор доходил по позвонку ажно до жопы. Вышел он что-нибудь украсть, а красть, братцы, нечего, кругом навигаторы. Раньше телефоны хорошо шли, а нынче телефон только по лицу открывается. У Пожухлого лицо наружности неприятной, тут не то, что телефон не откроется — дилеры, в простонародье барыги, и те ему дверь не открывали, передавали гашишное масло через форточку. 

Всё, куда ни глянь, теперь к интернету подключено. Пожухлый год назад спиздил чайник в коворкинге, так его по нему вычислили по джи-пи-эс и за кражу дали условку. “Нынче без интернета и не почифирить — дожили. Скоро, чтобы петуха отодрать, в телефон надо будет залазить, грёбаный стос”, — думал грустный Пожухлый, не зная, что подобное желание, считай, что краеугольный камень мировой паутины.

Стоит вор Пожухлый, его звали Жора, головой крутит, думает, что бы украсть, чтобы опохмелиться. А опохмелиться очень сильно хочется, как говорится — трубы горят, а в кармане всего пять рублей. Нынче на эти деньги, конечно, не похмелишься, тем более в Москве. Разве что на трубах, которые, как говорится, горят, сыграешь ноктюрн, иными словами — в хуй свистнешь.

Совсем стало на душе тяжко, а ещё тяжёлый стоял воздух, хоть топор вешай, и, чтобы вдохнуть, нужно было открыть рот широко, как кит, когда ест планктон. Сел Георгий на бордюр и погрузился в думы — рот открывает, глотает воздух. “Вот времена, вот нравы, ебать мой хуй. Дожил на старость лет — как в „Терминаторе” живём. Кругом всем управляют компьютеры. Но я им просто так, волкам, не дамся”, — думал он. — “Посмотрим ещё, кому первому муха на хуй сядет”.

А дело было на Чистых Прудах. Да, представьте, в центре Москвы, в Гусятниковом переулке. Вокруг одна молодёжь в странной одежде, глазу не за что зацепиться, рябит. Один парень с усами так и вообще стоит вроде как в ночнушке женской, по крайней мере, с двадцати метров разобраться не представляется возможности. Может, это и какой-то иной предмет гардероба — сейчас не до этого

Что в Москве на Чистых Прудах нынче спиздишь? Только ночнушку с мужика снять и остаётся, ей-богу. Да и то — криков будет, как от истеричной женщины, особенно когда у неё бывает то, что обычно бывает у женщин. 

— Караул! Грабят!!! Одежду снимают из капсульной коллекции!!! — будет орать мужик и топать босыми ногами. “Пиздец, картина”, — думаю про себя и улыбаюсь. — “Ни стыда, сука, ни совести”.

Решил наш вор, продолжим, осмотреться вокруг, чего нынче выставляют в витринах, какие товары и хорошо ли они лежат. Делать-то что-то всё равно надо. А в витринах всё непонятное, с первого разу даже не скажешь, что продают в этих магазинах. Какие-то кругом неясного назначения предметы, кое-где и вовсе ничего нет — внутри пусто, а всё же написано, что магазин. Мужик в ночнушке туда зашёл, а вышел с покупками. Чёрт знает, что происходит. Бесовщина какая-то. Так до второго пришествия не похмелишься.

Ходил Жора вдоль витрин, мотал башкой, чертыхался, пока в одном из ресторанов не увидел, как мужик режет ногу свиньи, прикрученную к деревянному станку что ли, не станку, а как это будет правильно сказать? Не видно до конца, да и не видел он до этого никогда такого. Распятую как будто ногу резали, строгали, как рубанком, сказать иначе как — не знаю.

Смотрит, а под потолком ног таких висит не меньше, чем дюжина. Мама дорогая, что это всё такое? И ценник на одной из них, той, что ближе всего к витрине, видно крупными цифрами — 40 000 рублей написано. “Чё-то не понял я нихуя”, – говорит Пожухлый, — “как это, сорок тысяч рублей? За ногу? Может, это в натуре нога Иисуса Христа распята?”

Протёр глаза, а цифры всё там же и по-прежнему, чёрным по белому, сорок тысяч рублей. “Ну это уже совсем другая музыка, конечно, иной, так скажем, мотив”, – сразу сообразил Жора, выпрямился, отряхнул пиджак и вошёл внутрь. 

— Добрый день! — попривествовал мужик, строгающий ногу.

— И вам не хворать! 

— Вы к нам покушать или с собой?

— Пожалуй, что с собой, — улыбнулся Пожухлый. — А скажите, пожалуйста, как нога эта называется и чья она будет?

— Перед вами классический хамон, — не отрываясь от дела, ответил половой, — Серрано.

— Как ты сказал, прости, старина?

— Серанно.

— Вон как. Нерусская, что ли?

— Поставляется к нам через Швейцарию прямо из Барселоны. В Москве буквально два-три места, где можно купить настоящий испанский серанно.

“Куй железо, пока горячо,” — сказал про себя Пожухлый, потому что полно жатвы, да деятелей мало: что было сил подпрыгнул под потолок и всей тяжестью тела повис на ноге хамона. Слегка раскачавшись, он упал на пол, не мешкая, схватил ногу, выбежал прочь и утёк вниз по улице.

Ну щас и опохмелимся. Щас и похмелимся, и снова даже, может быть, выпьем. А чего быть не может, когда в кармане звенит медь? А нога-то тяжёлая, килограмм на десять точно вытянет. Пожухлый нёс ногу на плече, и потому ясно ощущал всю приятную её предметность — вишь ты, си-ра-ну, на Москву, может, две-три таких ноги, не больше. Из Швейцарии…

“Коньяку выпью”, — думал Георгий. Он не шёл, а летел, будто на нём были не стоптанные его рваные туфли-гробы, а штиблеты Гермеса. Так элегантно, почти и вовсе не касаясь земли, скрывался с места преступления вор и думал про себя: “Не пойман — не вор!”

А чтобы не поймали, надо пропасть с радаров, раствориться. Москву-то он хорошо знал, тут родился. А его папа военный был человек — в третьем классе переехали они с семьёй за Байкал. В Читу. Совсем недавно вернулся обратно в Москву уже взрослый Пожухлый. Фамилия у него, к слову сказать, настоящая Гусев, и помнил он всё внутри садового кольца хорошо. Тут он свой человек, и хоть изменилась Москва до неузнаваемости, по-прежнему названия её улиц ласкают Пожухлому слух.

Чтобы сбросить хвост, он решил переждать в Сретенском монастыре, заодно перевести дух, а может даже его обрести — об этом умалчивается в рассказе, но на это обращает внимание автор. Стоит с ногой на плече, крестится левой, правая рука занята. Нет, что-то тут не так. Перехватил он свой крест сегодняшний — поросячью ногу, — и крестится по обычаю православному, как требуется. Вокруг благодать и тишина, и забылась вся суета, и все желания куда-то исчезли, даже хамон перестал аппетитно пахнуть и соблазнять, хотя кажется, что вон тот мужик справа думает сейчас не о Боге. И уже опохмелиться не хочется, а только прощения попросить у Бога, да хорошенечко помолиться, чтобы Бог сил дал.

— Спаси и сохрани, — прошептал Гусев и вышел обратно в мир, где почти сразу вновь обрели свою силу желания, воспалившись в нём, как лимфоузлы душевных каких-нибудь сочленений. Снова запáх хамон, и захотелось Пожухлому нестерпимо выпить стаканчик пивка. И чтобы сие желание поскорее исполнить, поспешил герой нашей банной истории сбыть краденое.

Первым делом сунулся на вокзал. Там свои знакомые скупщики, те, с кем он уже имел дело. На площади трёх вокзалов он сам первое время жил, после того как вернулся из Забайкалья. Иной раз и вовсе без крыши над головой: те, кто приезжают из Читы, редко живут в “Four Seasons” и обычно на дождь не жалуются. К тому же, на вокзале много людей, и внимание человек с поклажей на плече вызывать не будет. Мало ли, куда он едет? Или приехал откуда? Кому несет кусок вяленого мяса? Может, он едет с Севера и везёт ногу оленя, а, может, с Юга, и это вовсе баран. Вон их тут сколько, людей по своим делам снующих туда и сюда с разными ношами, хватает среди них и баранов, и даже оленей. Москва — это большая столица, чего тут только нет!

— Смотри, Фитиль, — говорит Жора и снимает с плеча хамон, ставит кусок мяса прямо на пол и слегка на него опирается, дабы перевести дух (весь день на ногах, да половину в бегах), — сирана.

Фитиль какое-то время осматривает незнакомый ему деликатес. Кажется ему, будто мясо это как из болота достали, слышал он про такой способ консервирования продуктов.

— И что это за зверь такой — сирана, скажи мне, Жорик?

— Известно какой. Свинья!

— Так ты так и скажи, что свинья. Выдумал тоже, сирана. Откуда тащишь? Дачу, что ль, выставил?

— Эх ты, это из Швеции свинья! Выставил! Да таких на всю Москву не больше двух окороков! Сорок тыщ! Вон, а он… Просто свинья. Сам ты свинья, Фитиль.

— Сорок тыщ за одну ногу? Да хряк-производитель стоит двадцать. Пожухлый, я тебе за сорок тысяч ферму свиную соберу, три матки и хряк, не хуже, чем в Швеции будет. Поросята пойдут, запекать будем с яблоками.

— У-у-у-у, тёмный ты, сука, человек, иди лучше поспрашивай у цыган, может, кто поумнее тебя найдётся. Скажи, единственного в Москве сирану отдают за тридцать тысяч. Давай же. Посидим потом, обмоем, с яблоками.

— Да не возьмёт никто, Пожухлый, я тебе бля буду, не возьмёт, люди смеяться будут. Даже спрашивать не стану.

— Да ну тебя, сволочь ты чумазая. Сам пойду, — Пожухлый водрузил ногу на плечи и пошёл вдоль ларьков в изрядном раздражении и с натянутым нервом. “Тоже мне, выдумал — никто не возьмёт! Кто умней, тот возьмёт и ещё попросит, понаехали”.

Цыгане тоже не знали такой деликатес хамон, и никто не соглашался его покупать за тридцать тысяч рублей. И за двадцать тоже, и даже за десять.

Гили, молодой цыган, предложил взять хамон на закуску к водке по двести рублей за кило, как сало.

“Да ну вас. Быдло черномазое”, — подумал Жора, — “найду поумнее людей, пообразованнее”. И метнулся к Красным воротам, чтобы москвичей побольше было, меньше приезжих, те не то что хамон — хумус не знают. У метро он стал предлагать москвичам деликатес, но москвичи вечно спешат, и, даже если и попадался иной интеллигент, сиживавший за столами (и, может быть, знавший не только хамон, но и фондю, а то и трюфель), и бросал мимолётный взгляд на уставшего, мокрого от пота и похмелья мужчину, никто не доверял нелицеприятной нарожности Пожухлого, искаженному его лицу, обезображенному раздражением и злостью. Никто не выказывал ни малейшего желания с ним говорить, ведь весь он обратился в нерв, и нерв этот был натянут, готовый вот-вот высвободить всё разочарование от века текущего. А кому это надо, обляпаться в чужом разочаровании?

Набегавшись у метро несколько часов, Пожухлый, не в силах больше стоять на ногах, плюхнулся на бордюр. Он устал, измотался и понял, что ничего сегодня не ел.

“Да и пошли вы нахуй”, — подумал он и решил сожрать хамон сам. Пахнет — мама дорогая, как сало копчёное, только ещё лучше, ещё запах жирнее, такое ощущение, что одним этим запахом наесться можно.

Пожухлый откусывает самый жирный кусок, всю злость отдав в зубы, самую спинку, балык ноги рвёт, вырывает кусок, как лев, как акула, а там — навигатор: хипстеры из магазина туда устройство AirTag засунули. Поднимает глаза, а рядом уже стоят полицейские. Пройдёмте, гражданин Гусев. Так сел вор в тюрьму и больше в баню мыться не ходит. А мы ещё парку́ — пар, как известно, костей не ломит.