Вопрос о технике
https://t.me/greenmanwayРадует, что есть думающие братья, отчётливо осознающие опасные последствия технического прогресса и в принципе размышляющие над этими вопросами. Ранее мы уже разбирали эту тему, отвечая на сетования некоторых мусульман, вызванных отсталостью исламского мира в сфере научно-технического прогресса и призывающих «осознать плачевность нынешней ситуации, понять причины этого и предпринять действия для изменения этого положения». Не будем повторяться, указывая на ошибочность такой позиции, а просто отошлём к нашей статье.
В связи с заметкой брата Билана, вспоминаются слова шейха 'Али ат-Тантави, да будет милостив к нему Аллах, из книги «Общее представление об Исламе» («Ta'rif-e-Aam bi-Din il-Islam»):
Бог наделил нас силой разума и велел думать и размышлять над тайнами Вселенной с ее уникальными законами и порядками. Они были установлены Им для того, чтобы мы могли вести себя в соответствии с Его повелениями. Поэтому изучение естественных наук и открытие тайн мироздания являются актами поклонения, при условии, что эти знания служат укреплению нашей веры и фактически делают нас более благочестивыми. Мы должны использовать эти знания в целях, полезных для человечества и угодных нашему Господу, и не использовать их для того, чтобы вызывать бедствия и разрушения в мире.
И как бы продолжая заключительные слова шейха ат-Тантави, брат Билан пишет:
«Если учёный может открыть что-то, что погубит человечество, то его открытие — это преступление. Человечество ещё поймет это, и проклянет таких учёных. А пока что оно воспевает этих лжепророков и снимает про них великолепные фильмы».
Почему же наука приводит к тому, что «вызывает бедствия и разрушения в мире»? Можно ответить, уже ставшей расхожей, формулой Хайдеггера — потому что «наука не мыслит». Шейх Абдуссамад Кларк, да сохранит его Аллах, писал:
Хотя широта знаний — это неплохо, насущная потребность нашего времени — это глубина.
Нильс Бор писал, упоминая Гейзенберга и Вольфганга Паули:
«…Стихотворение Шиллера "Изречения Конфуция", в котором есть такие памятные строки: "Полнота лишь доводит до ясности, / И в кладезе глубоком живет истина"».
О том же, что такое глубина и к чему она приводит, хорошо высказалась доктор наук, академик и нейрофизиолог Татьяна Черниговская, упоминая всё того же Гейзенберга:
Вернер Гейзенберг, нобелевский лауреат по физике, говорил: «Первый глоток из стакана естествознания делает из нас атеистов, но на дне стакана нас ждет Создатель». Немалое количество очень крупных ученых религиозны и не только потому, что они выросли в этой традиции. Они сознательно сделали такой выбор, потому что, когда они чем дольше смотрят в микромир, тем «жутчей» и «страньше и страньше», как говорила Алиса в книге Льюиса Кэрролла.
То есть вот эта самая глубина, или «дно стакана» по Гейзенбергу, или «кладезь глубокий» по Шиллеру, является тем, что при занятии наукой и может быть названо «актом поклонения» и «служить укреплению веры и делать более благочестивым».
Но поиск глубины расходится с сутью современной науки. Резонно спросить — а в чём же её суть? И так, как современная наука является продуктом западного мышления, то и осмысление её мы должны искать на западе. И здесь верным проводником может являться уже упомянутый нами Мартин Хайдеггер. В своей работе «Время картины мира» он ищет ответ на вопрос «в чём заключено существо науки Нового времени?»:
Основной процесс Нового времени — покорение мира как картины. Слово «картина» означает теперь: конструкт опредмечивающего представления. Человек борется здесь за позицию такого сущего, которое всему сущему задает меру и предписывает норму. Поскольку эта позиция обеспечивается, структурируется и выражается как мировоззрение, новоевропейское отношение к сущему при своем решительном развертывании превращается в размежевание мировоззрений, причем не каких угодно, а только тех, которые успели с последней решительностью занять крайние принципиальные позиции, возможные для нового человека. Ради этой борьбы мировоззрений и в духе этой борьбы человек вводит в действие неограниченную мощь всеобщего расчета, планирования и организации. Наука как исследование есть незаменимая форма этого самоучреждения в мире, один из путей, по каким со скоростью, неведомой участникам бега, Новое время несется к полноте своего существа. С этой борьбой мировоззрений Новое время только и вступает в решающий и, надо думать, наиболее затяжной отрезок своей истории.
В этом процессе «расчета, планирования и организации» наука и техника идут рука об руку.
К сущностным явлениям Нового времени принадлежит его наука. Равно важное по рангу явление — машинная техника. Последнюю, однако, было бы неверно истолковывать просто как практическое применение новоевропейского математического естествознания. Сама машинная техника есть самостоятельное видоизменение практики, такого рода, что практика начинает требовать применения математического естествознания. Машинная техника остается до сих пор наиболее бросающимся в глаза производным существа новоевропейской техники, тождественного с существом новоевропейской метафизики.
Технике же, в свою очередь, было посвящено выступление Хайдеггера «Вопрос о технике» (прочитанный в Главной аудитории Мюнхенского высшего технического училища в ряду устроенных Баварской академией изящных искусств чтений «Искусства в техническую эпоху»), где её сущность определяется как «по-став» (Gestеll), как один из способов раскрытия потаенности, а именно производственно-поставляющий, производственно-потребительский способ, заслоняющий собой другие способы раскрытия потаённости.
Далее пространная цитата из указанного выступления:
Существо техники покоится в поставе. Его власть отвечает судьбе исторического бытия. Последняя всегда посылает человека на тот или иной путь раскрытия потаенности, поэтому человек постоянно ходит по краю той возможности — а значит, приближается к тому, — что будет исследовать и разрабатывать только вещи, раскрытые по образу постава, всё измеряя его мерой. Тем самым закроется другая возможность — что человек всё раньше, глубже и изначальнее будет вникать в существо непотаенного и его непотаенности, принимая эту требующуюся для ее раскрытия принадлежность к ней как свое собственное существо.
Приведя человека к этим двум возможностям, его судьба поставила его тем самым на край опасности. Миссия раскрытия потаенности как таковая во всех своих видах, а потому с необходимостью, есть риск.
Каким бы образом ни правила миссия раскрытия потаенного, непотаенность, в которой так или иначе являет себя всё существующее, таит в себе ту угрозу, что человек проглядит непотаенное и перетолкует его. Так там, где всё присутствующее предстает в свете причинно-следственных взаимодействий, даже Бог может утратить для представления всё святое и высокое, всё таинственное своего далека. В свете причинности Бог может скатиться до роли причины, до causa efficiens. Тогда он даже внутри богословия станет Богом философов — тех, которые определяют всякую открытость и потаенность исходя из действующей причины, никогда при этом не задумываясь о сущностном источнике самой причинности.
Равным образом то раскрытие, в ходе которого природа предстает как рассчитываемая система сил и воздействий, позволит делать правильные утверждения, но как раз из-за этих успехов упрочится опасность того, что посреди правильного ускользнет истинное.
«Посреди правильного ускользает истинное», широта заслоняет глубину, сущее застит Бытие и как следствие — человек теряет ориентир. В связи с этим упомянутый нами ранее Вернер Гейзенберг, бывший собеседником Хайдеггера, пишет:
«При, по-видимому, неограниченном расширении своей материальной мощи человечество оказывается в положении капитана, чей корабль так солидно построен из стали и железа, что магнитная стрелка его компаса указывает уже только на металлическую массу корабля, а не на север. На таком корабле уже невозможно достичь цели; он будет теперь просто ходить по кругу <...>.
Впервые в истории человек на нашей планете противостоит лишь сам себе... Мы живем в мире, настолько измененном человеком, что повсюду, обращаемся ли мы с аппаратами повседневной жизни, принимаем ли приготовленную машинами пищу или пересекаем преображенный человеком ландшафт, мы снова и снова сталкиваемся со структурами, вызванными к жизни человеком, снова и снова встречаем, в известном смысле, лишь сами себя» (Heisenberg W. Das Naturbild der heutigen Physik).
После всего сказанного можно лишь в очередной раз удивиться сетованию на счёт того, что мусульмане «не осознают важность научно-технического прогресса», тогда как важен не сам этот «прогресс», а то, в чём состоит его сущность, которая, как мы увидели, «заслоняющая собой другие способы раскрытия потаённости».
«Другие способы раскрытия потаённости». Что же это за способы?
Когда-то не только техника носила название «техне». Когда-то словом «техне» называлось и то раскрытие потаенного, которое выводит истину к сиянию явленности.
Когда-то про-из-ведение истины в красоту тоже называлось «техне». Словом «техне» назывался и «пойесис» изящных искусств.
<...> И искусство называлось просто «техне». Оно было одним, единым в своей многосложности, раскрытием потаенного. Оно было благочестивым, πρόμος, т. е. согласным голосу и молчанию истины.
<...> Поэзия являет истину в сиянии того, что Платон в «Федре» называет ἐκφανέστατον, «сияющим всего ярче». Существом поэзии пронизано всякое искусство, всякое выведение существенного в непотаенность красоты.
Таким образом Хайдеггер противопоставляет поэзию (ποίησις), буквально про-из-ведение — производству, тому самому «по-ставу» (Gestеll), описанному выше.
Будут ли изящные искусства снова призваны к поэтическому раскрытию потаенного? Потребует ли от них это раскрытие большей изначальности, так, что они в своей доле участия будут взращивать спасительное, вновь будить и поддерживать внимание и доверие к осуществляющему?
Эти вопросы остаются открытыми. Но Хайдеггер признает, что человечество не способно защитить себя от техногенных катастроф, и в интервью 1966 года журналу «Шпигель», которое по требованию Хайдеггера могло быть опубликовано только после его смерти, он произносит следующее: «Nur noch ein Gott kann uns retten», т. е. «Один только Бог и может нас спасти».
В работе «Нужны ли поэты?» Хайдеггер пишет:
Беда в качестве беды прокладывает нам путь к благу. Спасительное благо криком подзывает Священное. Священное вверяет нас божественному. Божественное приближает к Богу.
О том же писал и поэт Фридрих Гёльдерлин в своём гимне «Патмос»:
Но там, где опасность, растёт
И спасительное.
Хайдеггер завершает доклад «Вопрос о технике» следующими словами:
Поскольку существо техники не есть нечто техническое, сущностное осмысление техники и решающее размежевание с ней должны произойти в области, которая, с одной стороны, родственна существу техники, а с другой, всё-таки фундаментально отлична от него.
Одной из таких областей является искусство. Конечно, только в случае если художественная мысль в свою очередь не изолируется от той констелляции истины, о которой мы ставим вопрос.
Ставя так вопрос, мы свидетельствуем о бедственности положения, когда перед лицом голой техники мы еще не видим сути техники; когда перед лицом голой эстетики мы уже не можем ощутить сути искусства. Чем глубже, однако, задумываемся мы о существе техники, тем таинственнее делается существо искусства.
Чем ближе мы подходим к опасности, тем ярче начинают светиться пути к спасительному, тем более вопрошающими мы становимся. Ибо вопрошание есть благочестие мысли.
С момента произнесения этого доклада прошло уже 70 лет, и опасность, приближаемая производственно-потребительским способом раскрытия потаённости, критически возросла и всё явственнее предстаёт перед нами. И вопросы «почему мусульмане стали отставать в светских науках?» и «как нам изменить это положение?» не является тем вопрошанием, которое является «благочестием мысли» и высвечивающим пути к спасительному, но лишь «таит в себе ту угрозу, что человек проглядит непотаенное и перетолкует его». А значит наше вопрошание должно быть направлено на другое. Наш брат Ибрагим Лоусон (Ibrahim Lawson) хорошо это понял:
Ислам — это естественный путь жизни человека, путь, который в наибольшей степени соответствует тому, что на самом деле у нас в сердце, тот, который лучше всего подходит как для отдельного человека, так и для общества. Проблема в том, что сегодня мы понятия не имеем, что это значит, потому что мы потеряли из виду, что значит быть человеком в самом глубоком смысле этого слова, по крайней мере, там, где современное западное общество стало доминировать. Эту проблему невозможно переоценить. Именно над этим вопросом Хайдеггер размышлял и учил всю свою жизнь. Вот где мы можем у него поучиться... не исламу, а тому, как стать мыслителями, чего мы до сих пор не делаем. Без этих усилий по воспитанию в себе самого фундаментального элемента человеческого бытия ничто из того, что мы думаем, говорим или делаем, не будет иметь никакой реальности.
На этом мы заканчиваем свои размышления. В короткой заметке возможно лишь обозначить узловые точки, на которые стоит обратить внимание, к чему мы и призываем читателя, отсылая к указанным текстам и дальнейшему их осмыслению.
