Воля морская

Волны лениво толкали маленький ботик, стоящий на якоре недалеко от берега, и он кренился то в лево, то в право, точно колыбель. На горизонте отступали смольные пятна туч: отголосок шторма направлялся к Британии, выпуская из когтей непобежденный остров. Буря металась и таяла, растворяясь в обыденной серости, в тумане, после которого, как всегда, покажется солнце, улыбнется истерзанной земле и снова скроется за покровом сизых, плотных облаков.

На голом берегу стоял единственный дом; выглядел он мрачно из-за частой непогоды и близости моря. Окруженный скалами, булыжниками и печальными полями, он задумчиво смотрел окнами на Ла Манш и, казалось, внимал его шепоту. Только птицы навещали эти места и каждую весну вили гнездо на покатой крыше. Осенью и зимой и без того буйный Ла Манш волновался: северо-восточные ветры налетали на остров Гранд Иль, как свора голодных собак, и не отпускали неделями, без устали вздымая груды волн. Море тогда бурлило, пенилось в бешенной агонии, ходило ходуном; горами становились на дыбы валы, так что брызги долетали до одинокой хижины.

Сейчас воды улеглись. Покорным псом прибой лизал подножия скал.

Дверь дома распахнулась; вышел старик с загоревшим лицом и белыми волосами, коротко подстриженными. Ступая тяжелой крестьянской походкой — иной она быть не могла из-за массивных деревянных башмаков, набитых соломой, — он прошел к сараю, снял с петель просмоленную куртку, накинул ее поверх своей и направился к ботику. Следом за ним, в похожем облачении, поспешил второй силуэт.

С первого взгляда могло показаться, что спутником старика был мальчишка. Крепкие плечи, по-юношески длинные и худые ноги, руки, выросшие из рукавов, растрепавшиеся на ветру волосы и несколько грубоватое лицо. Но то было его дочь.

— Северина, поторапливайся, — окликнул он, садясь в ботик, груженый свежей рыбой и водорослями. — Надо успеть дотемна.

Девочка ловко запрыгнула в ботик и взялась за весла. Ветер слабел, на него не стоило полагаться; отец натянул белый парус, поднял якорь, и ботик тронулся.

На протяжении всей жизни, с самого детства, когда старик Тонгруй еще был ребенком и звался Тонгруем-младшим, он каждые три дня отчаливал от одного берега к другому. Два дня отдыхали, на третий — рыбачили, на четвертый — отправлялись в Гранвиль, к «Большой земле», день проводили там, торгуя рыбой и водорослями, затем отправлялись домой, на остров, и повторяли все снова; всю жизнь так прожил он, и его отец, и его дед. Лишь шторм иногда срывал их планы и рушил сей устойчивый распорядок.

Вместо сына у старика Тонгруя родилась дочь. Как моряк и рыбак он мог бы огорчиться, однако взглянул на ситуацию с крестьянской смекалкой. Тонгруй, не отчаиваясь, нарек малютку суровым именем и приступил к ее воспитанию. Северина с самых ранних лет помогала отцу, отправлялась с ним рыбачить в открытое море, училась управлять ботиком, следить за ветром, угадывать погоду по облакам и дорогу по звездам. В пять лет она знала наизусть, где располагаются острова архипелага Шозе, как от их острова Гранд Иль доплыть до берегов Франции. В шесть Северина могла без труда обозначить на карте шхеры, подводные рифы и скалы нормандских островов. В семь она уже уверенно плавала сама. Знания она получала, внимательно слушая отца во время рыбалки. Подперев красноватым кулаком подбородок, Северина обращала к нему свое строгое и серьезное лицо, запоминая каждое слово; синие ее глаза, — сами как море, — горели живым интересом. Тонгруй был очень доволен дочерью. Он говаривал, что лучшего сына и желать нельзя.

Помимо знаний, отец привил Северине веру. Он почитал море за божество, и в этом плане был весьма набожным.

— Следи за ветром, — поучал Тонгруй, закинув сети. — Восточный — кроток, с ним море ласково, как кошка. Западный — жесток, несет шторм. Восточный ласков: он бредет по материку, устает в узких улочках, путается в деревьях. А западный мчится по Атлантическому океану, резвится во всю мощь и налетает на Ла Манш.

— Не забывай смотреть на море, — говорил он в другой раз, — Оно жестоко, но любит предупреждать. Слушай его, оно всегда говорит, и лучше выполнить его просьбы. Иногда вода светится, как в огне, только синим. Все охвачено голубым светом из глубин. Когда море горит, не плыви, оно в лихорадке перед большой бурей.

Бывало, Тонгруй развлекал дочь историями из жизни, но те тоже носили поучительный характер:

— Мой дед и его брат отправились в Гранвиль, как обычно. На середине пути ветер резко поменял направление, подул с запада. Бортовая качка слишком усилилась, и их судно изрядно затопило, так что клюзы не справлялись с таким напором воды. Вскоре они налетели на подводный риф, судно дало течь. А на борту — десяток ящиков рыбы! Один из самых лучших их уловов. Конечно, они не хотели так просто распрощаться с добычей, но они были слабы перед морем. Уж если оно пожелало взять что-то, так оно возьмет. Нельзя ему мешать. На все воля морская.

И Северина глубоко усвоила: на все воля морская. Да, она чувствовала это сердцем, знала, вдыхая холодный соленый воздух. Как она любила море! Часами она могла наблюдать за приливами и отливами, сидя на голом камне, под крики чаек. Она смотрела на бушующие волны, как смотрят на возлюбленного, и думала, что в ней так же бурлит неукротимая кровь, что она, Северина, плоть от плоти этой синей и гордой бездны. Одни глаза чего стоили! Темные, лазурные; призрачная пелена застилала их, когда она наблюдала за набегающей волной. О, в этих глазах тоже случались бури.

Воспитанная моряком и Ла Маншем, женской участи Северина не ведала. Ей чужд был труд, которым обременяла себя мать, она не испытывала теплых чувств к дому — постоянно ее тянуло в море. Неутолимая жажда мучила ее. Она могла быть в море и тут же скучать по нему.

Жизнь меняется. Когда Северине исполнилось восемь, у нее появился брат. Малыша назвали Улисс. Часто с тех пор отец оставлял ее дома, ведь матери требовалась помощь. Вскоре, когда Улисс достаточно подрос, он вместо Северины стал отправляться в плавания с отцом, а она выбегала на берег и смотрела им вслед с недоумением, обидой и тоской. Сжимались красные кулаки, мрачнели глаза, и, ей казалось, само море злилось вместе с ней.

Тогда Северина отправлялась в море по ночам; одна в ботике, которым следовало управлять двум людям. Покинув берег, она плыла, пока не тускнели его очертания и весь горизонт не обращался в водную гладь. На дно ботика она стелила матросскую куртку и ложилась, видя над собой бесконечное звездное небо и чувствуя под собой властное море.

Не желая отчаливать только ночью, Северина уговорила отца на второй ботик, лично для нее.

— Вот, Тонгруй, пожинай плоды, — усмехнулся он и все-таки выкупил старое суденышко у приятеля в Нормандии.

Как бы то ни было, Тонгруй не мог не признать, что дочь его лучше уживалась с нелегкой долей рыбака, нежели его сын. Иного рода мечтатель, Улисс не поддавался обучению. Удивленный старик лишь чесал голову, пожимал плечами и ронял: «Вот дела». Много часов он объяснял сыну суть его предназначения, старался привить роль добытчика и кормильца, но мальчик не горел его идеями: он мечтал уплыть в другую страну и верил, что там встретит свою судьбу.

Когда умер отец, тяжесть жизни свалилась на плечи Северины; тогда ей было двадцать лет, и именно она переняла роль кормильца, о которой твердил старик. В одиночку она уплывала рыбачить, проводила за этим занятием весь день и могла не вернуться домой, сразу направившись в Гранвиль. Оттуда она возвращалась с деньгами и необходимыми продуктами.

Чуть позже и Улисс присоединился к ней, во-первых, пожалев сестру, во-вторых, заскучав. Так-то они и сблизились наконец. Их сроднила тяга к чему-то неведомому, и они с упоением рассказывали друг другу о мечтах, снах и идеях. Затаив дыхание они слушали друг друга, удивляясь тому, что до сего момента были почти чужими и не знали ничего. Каждый думал, что был одинок, хотя рядом светила звезда. И только сейчас брат и сестра узрели свет этой звезды, увидев друг друга.

Всегда они появлялись вместе, и в портах их называли «братья Тонгруи», подшучивая над крепким сложением Северины. Извечный распорядок жизни нарушился: нередко брат и сестра огибали Гранвиль и путешествовали в свое удовольствие вдоль Нормандии. Порой они брали курс на запад, на острова Джерси и Гернси. Неприступные скалы, утесы грандиозной величины и формы, подпирающие небо, точно плечи великана, заунывный вой ветра и волны, лобзающие холодный камень — всем сердцем они любили свою Гиперборею. Подбираясь ближе к отвесным каменным сводам, они любовались соседством могущественных стихий: сурового моря и хладно-серого неба, обнимающих скалу. Над ними пролетали чайки, не видавшие людей в столь диких краях, и чертили петли над маленьким ботиком.

Больше всего они облюбовали риф, что стоял на пути к Гранвилю, и сами назвали его рифом Чаек. Он представлял собой белую скалу, высотой в три человеческих роста, считая от уровня воды. В середине его чернело углубление, подобное дуплу у дерева; в спокойную погоду там селились чайки. Каждый раз, направляясь в Гранвиль, брат и сестра миновали риф Чаек и дивились его белизной.

Так продолжалось пять лет. За прошедшие годы Северина полностью влилась в роль хозяина дома: он только ее обучил важнейшим навыкам жизни, поэтому одна она могла починить прохудившуюся крышу, сломанный штормом заборчик или покосившуюся дверь. Никогда не видели, чтоб она носила платья; в отцовских штанах работать было удобнее, да и в море никак не обойтись без просмоленной куртки — ветер пробирает до костей. Если какой-нибудь крестьянин из единственной на острове деревни Бланвиль заходил в эти края и видел Тонгруев домик, он подходил к открытому сараю, дабы поздороваться с хозяином. Тогда часто случался следующий диалог:

— Здорова, Улисс! — кряхтел крестьянин, завидев в полумраке сарая рослую фигуру. — А я гляжу — Тонгруй, ни дать ни взять! Думаю: «Э не, он ить помер! То, должно быть, сынок его трудится». А оно и верно. Ну, как вымахал, парень!

Из полумрака выходила Северина и, сняв рабочую перчатку, протягивала руку.

— Здравствуйте, дядя Ленар, — невозмутимо отвечала она. — Улисс в доме, мы только с моря. Позвать его?

Однажды, возвратившись из плавания, Северина застала дома странную картину: кухня, всегда скромная, теперь изобиловала пышками и сидром, повсюду витал пряный аромат. Девушка так и застыла на пороге, едва не выронив сеть, которую она несла к себе в комнату починить. За столом сидел мужчина — молодой пастух Рене из Бланвиля, время от времени захаживавший в гости к Тонгруям. Мать как раз подливала ему меда. При виде Северины, пастух поднялся и поклонился ей:

— Добрый вечер, мадемуазель.

— Северина, поздоровайся с соседом, — вставила мать, подзывая дочь к столу. — Бросай свои инструменты и присаживайся к нам. Вот, смотри, месье Рене пришел проведать тебя.

— Я вроде не больна, — с порога отозвалась Северина, не намереваясь садиться с гостем.

Стоя спиной к пастуху и лицом к дочери, мать пронзила Северину грозным взором; тон голоса ее, тем временем, не поменялся:

— Душенька, не надо грубить. Мы тебя только и ждали. Что же, вечно стоять так будешь?

— Дела у меня. Что у вас случилось, говорите быстрей.

Заметив ее упорное сопротивление, пастушок решил вмешаться и, отпив еще немного сидра, выпалил с крестьянской простотой:

— Дела подождут. Выходите за меня замуж.

Легкий смешок исказил черты Северины, и она пристально уставилась на этого храброго молодца, искавшего свою отвагу в сидре.

— Посмотрите, месье, — она показала ему свои руки — большие красные руки рабочего, — С такими лапами и сердце закаляется. Вы не к девочке в гости наведались, а к моряку. Если захочу, сама вас возьму в мужья.

— Что удумала! — возмутилась мать. — Какой вздор гостю говорить!

— Я говорю то, что думаю, — ответила в ее тоне Северина. — И мысль моя проста: буду жить, как хочу, а уж если выходить замуж, то из любви. Во мне нет пока этой любви — некогда ей зачинаться.

Откланявшись, пастух ушел, оставив мать и дочь наедине; в тот вечер они сильно рассорились. Когда ночью Северина думала отправиться в море, ее нагнал восторженный Улисс.

— Ну ты задала им всем! Ну ты вояка! — восклицал он, помогая ей поднимать якорь. — Пусть Рене не приходит больше, уж больно много пышек на него!

— Тише, — властно успокоила его сестра. — Поднимай паруса.

Следующей зимой Улиссу пошел шестнадцатый год. Конец ноября он сам провел в море: и рыбачил, и торговал в Гранвиле; Северина простудилась и силой долгих уговоров оставалась дома.

— Поправляйся, Рин, — говаривал ей Улисс, — Без тебя рыба не ловится, скучает.

В начале декабря она помогла брату нагрузить ботик ящиками с рыбой и полчаса еще стояла на берегу, провожая взором тающий силуэт. Уже тогда в ней мелькнуло смутное предчувствие: воздух не был прозрачен, опускался туман. Она заметила это, лишь когда ботик скрылся из виду. С другой стороны, туман часто бывал в это время года. Подумав, Северина с тяжелым сердцем возвратилась в дом и, сраженная жаром, забылась сном.

Среди ночи она проснулась. За окном трепетало юное деревце; значит, был ветер. Лихорадка отпустила, и Северина со всей яростью набросилась на себя: как могла она не угадать перемену в погоде! «Туман над волной — моряк сам не свой» — не раз повторял отец. Заламывая руки, она выбежала из дома; ветер был северным, ледяным.

Два дня она не жила, а ждала и терзалась. Как там Улисс? Добрался ли до Гранвиля? Море тем временем рокотало, дыбилось, будто играя мышцами; так голодный зверь разминает лапы. Еще через два дня погода лишь ухудшилась: небо затянули черные облака, усилился западный шквал, сбивающий с ног. Северина не ела и не спала, только стояла у берега и гадала о судьбе брата; в ней еще тлела надежда на то, что Улисс доплыл до Гранвиля и сейчас пережидает непогоду. Однако обострившееся чутье надрывало сердце и шептало иное.

Темная ее фигура вырисовывалась на фоне волн, исходящих белой пеной, и крученых туч. Много лет назад она так же надломлено смотрела вслед отцу, уплывающему с Улиссом. Однажды брат едва не отнял у нее море, теперь море решило отнять у нее брата. Северина с недоумением и тревогой смотрела на черно-белый хаос; таким пронзительным взором смотрят лишь на предателей. Все в ней будто говорило этим шипящим валам: «Как вы могли?»

В полночь никто не увидел, как Северина протолкала к берегу свой собственный ботик, как она проверила потемневшие от времени паруса, что казались черными в предштормовой мгле. Ботик никак не стоял на воде, ибо она сама вздрагивала и сотрясалась. Чудом отчалив, Северина направила все силы на борьбу с морем. Взор ее полыхал: она бросила вызов стихии. Отец назвал бы ее богоборцем.

Вокруг Северины, налегающей на весла, взметались брызги, пена смешивалась с небом. Волны-исполины остервенело швыряли ботик, перебрасывали друг другу, словно в смертельной игре. Под толстым слоем туч порой мерцала немая молния, на миг освещавшая ад.

Хлынул беспощадный дождь. На дне ботика скапливалась вода: его одновременно, сговорившись, топило и небо, и море. Стремительно возросла килевая качка. Северина отвлеклась лишь на пару секунд, чтоб принайтовить себя к сидению, и затем с большим усердием продолжила борьбу.

Чернильное море гудело и ревело, выбрасывая перед ботиком валы, как руки, готовые схватить жертву и утащить ее на дно. То была война человека и бездны, разума и Неведомого.

Ботик вдруг словно осел в яму. Секунду спустя на него налетел чудовищный вал. Затрещали снасти, заныла мачта, оборвались ванты. Казалось, победа осталась за бездной, но тут же вместе с новой волной всплыл и ботик, в котором все с тем же упорством восседала Северина — непобедимая, гордая, яростная, как сам шторм.

Она держала курс на Гранвиль, шла тем самым путем, каким они шли всю жизнь. Единственная мысль горела в ней и обращалась к ощерившейся пасти бури: «Оставь его живым». И буря смеялась порывами западного ветра.

Первой ее идеей было проверить шхеры, самые близкие к Гранд Илю, но в прилив они скрывались под водой, и, даже если брат ее заплыл туда, искать там не представляло смысла. Вскоре пришло почти что убеждение; да, она знала, где брат.

Риф Чаек белым столбом высился над грозными валами, осыпаемый их пеной, но непоколебимый. Доплыть до него не представлялось сложным: море само подталкивало судно к скале, желая быть свидетелем крушения. Однако как пришвартоваться? Как подчинить неистовый хаос?

Северина вовсе не задавала вопросов, она не плыла, а летела к рифу, неустанно всматриваясь вдаль. Очутившись поблизости, она наконец различила во тьме дупла человеческие очертания.

— Улисс! Улисс! — позвала она, стараясь перекричать рев шторма.

Голос ее тонул в гомоне волн и рокоте ветра. Тогда Северина сняла просмоленную куртку, обмотала ее вокруг обломка мачты и подожгла. Факел вспыхнул, несмотря на дождь и ветер, звездой зажегся среди кромешного мрака. Одной рукой она все еще пыталась противостоять течению и грести, другой — держала факел. Дождь и ветер набросились на нее, сковывая тело холодом, но Северина словно не чувствовала ничего.

Жестокие волны толкали ботик к рифу. С секунды на секунду его размозжит о белый непокорный камень.

Вдруг из расщелины выглянул человек. Изможденное лицо его вытянулось, когда он увидел огонь и узнал ботик.

— Улисс! — снова прокричала Северина.

В погибающем возродились силы, и он, прочно закрепив трос на выступе в скале, сбросил его вниз. Остальное было во власти шторма. С надеждой и страхом вглядывался юноша во тьму, стараясь различить сестру. Когда он уже потерял всякую веру, трос дернулся: Северина, неведомым образом бросив якорь у рифа и не разбившись, карабкалась теперь наверх. С собой у нее был один конец веревки, второй конец крепко обвивал мачту ботика.

Поднявшись к брату, Северина не стала тратить времени ни на объятия, ни на слова — она принялась искать, где бы привязать веревку, за что бы ее зацепить. Отвязали трос, но угол наклона не позволял веревке прочно держаться на этом выступе. Северина все же набросила на него пару петель и изо всех сил сжала конец.

— Берись за найтов и спускайся вниз, — приказала она брату. — Не бойся, ты приземлишься прямо в лодку.

— А как же ты? — в ужасе вскричал Улисс, ведь Северина не сможет спуститься точно таким же путем.

— Спускайся! Меня подберет какое-нибудь судно, — рявкнула сестра, и, глотая слезы, Улисс обхватил веревку.

Благополучно спустившись, он помахал дотлевающим факелом.

— Убирайся! Отчаливай! — донеслось до Улисса со скалы.

Уставшими руками он поднял якорь, подхватил весла и отплыл от рифа. Яркая вспышка молнии озарила море; на секунду настал день, и в белом свете Улисс заметил громаднейший вал, бегущий прямо на риф. Грянул ли это гром, или то был взрыв, вызванный столкновением воды и камня, но рев ошеломил юношу. Волны вырвали весла из его рук, отбросили его самого на дно.

Когда Улисс поднялся, водная гладь, усмиренная небом, улеглась. Ветер сменил направление. Юноша перевел взгляд на риф. Белая скала пустовала, такая же невозмутимая, как и прежде.

Море было спокойно