Волшебству быть

Кладбище. Слово из далёкого прошлого, слово, виденное только в книгах старого мира. У них, в процветающем, идеальном Полисе никаких кладбищ нет, только Парк Памяти. Только вот как его ни назови, оно всё равно останется кладбищем. Памятником мертвецам, погибшим во имя благополучия, во имя того, во что верили. Его не скрыть ни ровными дорожками, ни идеально выверенными кустиками по краям аллеи, ни даже пушистым снегом, сгребённым в идеальные сугробы. Такие же до неестественности идеальные, как и всё вокруг.

Деметра дробно стучала каблучками по мощёной дорожке. Поворот, ещё один. Она могла бы наизусть назвать все имена на мемориальных досках, мимо которых проходила. Друзья, приятели, просто некогда случайные знакомые. Последствия событий недавних и совсем далёких. Уголок мёртвой тишины, такой неестественной в шумном городе.

Она знала, что найдёт его здесь. Маленькую, тощую фигурку в куртке, как будто с чужого плеча. Маленькую, тощую фигурку у памятника героям. Кажется, он почти неподвижно сидел здесь с самого утра. Плечи и шапку со смешным помпоном успело припорошить снегом. Деметра остановилась.

— Персей… — негромко позвала она. — Персей!

Деметра не знала, зачем помогает Персею. Просто увидела его однажды, ранним утром, вот так же сидящим у памятника, прямо на холодной каменной плитке, прислонившись плечом к постаменту. Со смерти Барда прошёл месяц. Неожиданно яркий, неожиданно тёплый рассвет тогда даже сквозь голубизну купола расчерчивал парк красноватыми бликами. На руках опустившего голову Персея они выглядели почти кровью. Деметра навсегда запомнила этот рассвет и мальчишку у памятника. Ей тогда показалось, если не увести его, он останется у памятника навсегда: безмолвный и недвижимый. То ли жалость, то ли что-то ещё заставили Деметру подойти, увести покорно пошедшего за ней Персея оттуда, забрать тогда с собой в студию, куда она опаздывала.

Сколько проживёт человек, у которого отобрали всё? Сколько проживёт волчонок в клетке, которую ненавидит? Врачи говорили — год, может пару лет. Деметра знала — меньше. Чувствовала, глядя в пустые серые глаза. Видела в глубине зрачка, там, где плескались запертые медным браслетом эмоции. Скоро, очень скоро они убьют его, разорвут на части, как динамит, отнявший у него сестру.

— Вставай, пойдём. Ты наверняка замёрз… — она тронула Персея за плечо, почувствовала, как он дрожит от холода. Упрямый мальчишка, таскающийся сюда, будто так он мог воскресить отца, оставшегося только буквами на мемориале. Они все — упрямые детки Барда, закованные в серебро и медь, запертые в клетке волчата, приходили сюда. Всегда по одному, всегда тогда, когда никого не было в парке. И это то, что она никогда не расскажет, не покажет ни в одном репортаже, ни в одной сводке новостей. Деметра слишком хорошо умела хранить секреты. Секреты Персея, который медленно умирал от своих же эмоций, секреты волчат, секреты атланта, уставшего держать небосвод, секреты архонта, убившего собственного друга во имя системы.

Персей поднялся нехотя, машинально потёр окоченевшие руки, сунул их в карманы, ссутулившись, сразу становясь ещё меньше в своей огромной куртке. Деметра не знала, она могла только догадываться, почему он вечно выбирает такое: куртки и свитера, в которых, кажется, мог бы спрятаться целиком.

Они шли молча, Персей в целом почти не разговаривал, только отвечал на прямые вопросы, замкнувшись в своём бесчуствии, уйдя с головой в свою непережитую боль. Они все такие были. Все, кто оставил на площади друзей и родных в тот роковой день. Они замкнулись в рутине, в пустоте непрожитых чувств, запертых браслетом на запястье. Они работали и учились, гуляли в парках и модных торговых центрах, пытались улыбаться, даже смеяться. Только Деметра видела, успевала заметить пустоту, мгновениями мелькавшую во взглядах. Им запретили пережить и оплакать. Во имя системы, во имя всеобщего счастья. Идеальный город идеальных жителей — такой у них теперь был порядок. Они это заслужили.

Город притих, занесённый пушистым снегом. Шумели редкие машины, спешили редкие прохожие. Магазинчики и кафешки загадочно мерцали гирляндами и яркими вывесками. Город ждал и готовился. Замер, набираясь сил перед праздником Середины Зимы. Сейчас он казался хрупким стеклянным шариком со снегом внутри.

— Голоден?

— Нет, — тихим, бесцветным голосом. Прямой вопрос, прямой ответ. А ещё — упрямая попытка идти против. Против системы, против толпы, против собственного организма. Он не мог причинить себе вред, браслет купировал и это тоже. Никаких суицидальных порывов, никаких стремлений отгрызть попавшую в капкан лапу и сбежать. Всё, что он мог — назло всему миру и самому себе терпеть. Терпеть голод, пока живот не начнёт прилипать к позвоночнику, терпеть боль, если упал на скользкой плитке, сдирая ладони в мясо — в стерильном Полисе событие невероятное, для жителя Пустоши — слишком обыденное.

Студия встретила Деметру обычной суетой. Пока весь город дремал — они работали, когда весь город будет праздновать — они тоже будут работать. У них праздничный эфир, новостная сводка и вечерний репортаж с главной площади. Им вечно некогда, им вечно “надо было ещё вчера”. Всегда впереди, всегда в центре событий, чтобы успеть записать, сделать репортаж, предупредить или обрадовать город.

— Деметра, Деметра! — нестройным хором с разных концов холла. Клио и Герм — верные помощники, её глаза и уши там, где она не может присутствовать сама.

— Архонт настоятельно просил…

— Я собрала колонку…

— Да подожди ты, у меня срочно! — почти хором: вспыхнули друг на друга, будто кто-то щёлкнул зажигалками. Короткая вспышка, и снова спокойствие. Серебряные браслеты взяли эмоциональный фон под контроль. Заклятые друзья, которым слишком тошно работается вместе и слишком скучно — по отдельности.

Персей за её спиной остановился, опустив голову. Только стащил машинально шапку с помпоном. Он стоял будто куколка, которую не дёргают за ниточки, никуда не двигают: марионетка — ещё одно слово из старого мира. Слово, которое объяснял им, маленьким детям, Бард, когда они прибежали, первый раз найдя это слово в книжке с картинками.

— Клио, колонку культуры для новостей я обязательно посмотрю после эфира, время ещё есть. Будь добра, проводи молодого человека, пусть ему нальют чай, он замёрз.

— Я не… Сам справлюсь! — огрызнулся Персей, вскидываясь. Всего на миг проступил в нём тот, прежний волк, угрожавший взорвать Полис и сломать хребет системе во имя собственных идеалов. Проступил и тут же пропал, загнанный браслетом куда-то в дальний угол сознания. Персей поморщился и, нахохлившись и опустив голову, медленно зашагал налево, к гримёрке. Клио поспешила следом.

Никто давно уже не удивлялся Персею в студии. Операторы и звукари привлекали его к несложным заданиям: подержи, воткни, включи, Клио и Герм перестали закатывать глаза и демонстративно морщиться при его появлении. Все смирились, что у них в студии периодически появляется вечно нахохленный парень, тот самый, кто пытался словом и динамитом дать им свободу. В конце концов, архонт сказал, что они должны быть милосердны. Что они — развитое, идеальное общество, должны принимать бедняг Изгоев, просто не осознающих своего счастья. То, что счастье Изгоев за куполом, никого не волновало.

— Так вот, архонт настоятельно просил поправить интервью, смонтированное для эфира, — зачастил Герм, — а у нас там уже всё встроено, и времени всего ничего!

Праздничный эфир всегда шёл в реальном времени, так уж повелось. Только интервью с итогами года приходилось писать заранее, чтобы успеть всё согласовать, смонтировать, а главное — чтобы архонт успел найти время в своём напряжённом графике.

Деметра подняла браслет. Туда уже упали и готовое интервью, и правки, присланные архонтом. Она быстро пробежалась взглядом по списку на голоэкране, развёрнутом браслетом. Всё, как она и предполагала. В идеальном Полисе не может быть проблем, в идеальном Полисе не говорят о последствиях терракта. Только вскользь, только так, чтобы люди не успели понять. У них всё в порядке, у них нет никаких причин для беспокойства.

— Оставь так, — махнула рукой Деметра. — У нас не было времени исправить.

“Люди должны помнить”, — добавила она про себя. А архонт, ну что ж… Архонт и сам знает, как это бывает, когда правки прилетают в самый последний момент. Иногда можно и не успеть что-то исправить.

До эфира ей оставалось ещё одно дело. Не дело даже, так, одно сообщение, которое обязательно надо было отправить. “Ты будешь на площади?” — один вопрос. Простой и короткий. “Нет”, — и такой же короткий ответ. Деметра знала, больше ей ничего не ответят. Да и зачем? Этого короткого сообщения вполне достаточно. И действительно, зачем идти на площадь, праздновать что-то, тому, у кого давно уже не осталось ничего: ни друзей, ни радости, ни чувств. Ещё один сломанный человек, на которого Деметре почему-то не всё равно. Иногда она думала, что коллекционирует их. “Тогда хотя бы посмотри вечером в окно”, — бодро отправила она в ответ. То, что ему точно должно понравиться, она добавлять не стала. Не поверит.

Привычные действия, привычный эфир. Отснять новостные сводки, после которых пустят интервью с итогами: чем живёт и дышит город, как счастливы его жители, как у них всё идеально. В перерыве — перепроверить колонку культуры. Клио собрала её как всегда, безупречно. Только те новости, которые нужны перед празднованием Середины Зимы. Только про то, где и какой каток открыли на радость жителям Полиса, какое шоу планируется на главной площади, как украсили парки и улицы. Только показать: “смотрите, как у нас всё прекрасно!”

Деметра нашла взглядом Персея. Он, в своём свитере, казался нахохленной серой птичкой из старой книжки с картинками, пятном выделяясь среди техников, которым держал какой-то кабель. Его лицо привычно не выражало вообще ничего, будто ему было безразлично, чем заниматься. Деметра знала, это не так. Больше всего на свете Персей хотел сбежать. Уйти за купол, отгрызть попавшую в капкан лапу. А ещё вернуть отца, но это ему не под силу. Может быть, Персей даже хотел отомстить тому, кого считал виновным в смерти, но и этого ему не дали. Всё, что ему осталось — сидеть у постамента, втайне мечтая однажды оттуда не встать. Деметра подумала, что Персею должно понравиться то, что задумала она, хотя с браслетом этого и не будет заметно. Может быть, он на мгновение будет если не счастлив, то хотя бы рад.

Площадь постепенно заполнялась людьми. Кто-то поодиночке, кто-то с друзьями или семьёй — жителям было интересно посмотреть на праздник, хотелось снова почувствовать радость, беззаботное веселье. Только всё равно то и дело кто-то опасливо замирал, как-то весь сжимался, оглядывался по сторонам, будто ожидал увидеть врывающихся на площадь Изгоев. Только всё было тихо и спокойно. Слишком тихо и спокойно.

Деметра проверила микрофон.

— Добрый вечер, жители Полиса, — начала она и динамики громко разнесли это по всей площади. На куполе зажёгся огромный экран — последняя из завершённых разработок Икара. Он как раз закончил её перед работой над злополучными крыльями и даже не успел проверить. Пришлось согласовывать с архонтом сейчас. Людям нужно немного радости, пусть видят, как у них всё хорошо и спокойно. Пусть видят праздник на площади.

— Я рада видеть вас всех здесь, на площади, — она обворожительно улыбнулась, точно зная, что эту улыбку подхватит дрон, покажет на куполе. — Я рада, что несмотря ни на что, мы собрались здесь, чтобы вместе провести ночь Середины Зимы. Но для начала, давайте вспомним, с чего всё начиналось.

Деметра эффектно взмахнула рукой. Вместо репортажа с площади на куполе включился другой. Та же главная площадь, только гораздо, гораздо раньше. Меньше народа, меньше огней, маленькая, наскоро собранная деревянная сцена. Вместо стереосистемы — одинокая колонка и микрофон, всё, что они нашли тогда. Деметра даже сейчас помнила, как сколачивали эту сцену — все, кто мог, кто не был занят.

Деметра помнила.

Ей было четырнадцать.

Она бегала со старенькой камерой, найденной кем-то, и снимала всё подряд. Как строили сцену, как собирались люди, как мерцал снег под фонарями. Это был её первый репортаж.

А хроника на куполе продолжалась. Там, на далёкой сцене стоял Тесей и что-то говорил. У Деметры тогда, как раз в том месте, не записался звук, и она готова была потом рыдать от бессилия. От того, что не получилось так, как хотелось.

Но это было тогда. Сейчас же — люди удивлённо замирали, поднимали головы, смотрели на беззвучную картинку.

“Важно никогда не терять надежду…” — раздалось из динамиков. Дальше звук в хронике был.

“Деметра, что происходит? Я не давал согласия”, — высветилось на браслете. Брут. Деметра улыбнулась. Конечно не давали, архонт. Это же не входит в ваше понимание идеального Полиса. Только людям нужно помнить, как было. Людям нужно видеть, без браслетов возможен не только хаос, людям нужно видеть настоящее счастье.

“Деметра, где ты это нашла? Спасибо”,, — пришло следом. Тесей. Значит не зря Деметра перекапывала все архивы в поисках того репортажа, не зря придумывала всё это. Быть может, где-то там Тесей даже рад видеть времена, когда всё ещё было хорошо.

Наконец поднял голову Персей, вглядываясь в происходящее на куполе. Там, в хроникие, наигрывал что-то на гитаре Бард, сидя прямо на краю сцены, напевал что-то тихо-тихо, так, что было еле слышно. Деметра видела, как опустились у Персея вечно напряженные плечи, как весь он как-то расслабился и тихо всхлипнул. Слёзы, такие, какие не может сдержать ни один браслет, катились по щекам. И всё-таки, Персей был рад. Рад в последний раз увидеть того, кого действительно считал отцом. Рад проститься с ним, отпустить его. Рад запомнить его не лежащим на асфальте, а таким: счастливым и вдохновлённым.

Деметра надеялась, теперь им станет легче. Им всем. Горожанам, которые увидели, что так тоже можно, прикоснулись к истории. Волчатам, которым дали проститься с тем, кого они считали отцом. Атланту, которого, быть может, наконец отпустят призраки тяжелых решений. Который хоть на мгновение будет счастлив.

— С праздником Середины Зимы!