Волк-Оборотень

Эрван потушил свечу на тумбе и легко взобрался на второй этаж без лестницы. В кромешной тьме он забился в угол, обхватив колени руками, и замер. Множество мыслей роилось в его голове; он наблюдал за этим вихрем чувств, пытаясь ухватиться за что-нибудь одно и найти равновесие.

Через дыру в крыше, заботливо прикрытую ветвями, закапал дождь. В сей крохотной комнате не было иных отверстий, кроме дыры в полу и дыры в потолке. Обстановка тоже не радовала глаз: подальше от сырости стоял сундук, над ним висел кинжал, а на полу покоился карабин. Комната выглядела олицетворением нищеты.

Эрван Крас и впрямь был крайне беден, но лишь год назад это обстоятельство его ни капли не волновало. Всецело отдавшись войне, он, ещё будучи в Бретани, присоединился к шуанам. Жизнь его походила на вечную схватку, где не важно: беден ты или богат; важно приготовить оружие, наточить нож, хорошо спрятаться, атаковать синих и не умереть самому. Убийство во имя бога – то, чем он дышал, король – тот, о ком он думал. За годы нескончаемых сражений красное сердце, вышитое на его куртке, заменило ему его собственное. В пылу партизанской деятельности Эрван заинтересовался ролью священника; в их отряде тогда был один, местный, что перед боем отпускал всем грехи. Он стал его учеником, но долго не продержался: война отнимала слишком много сил и времени, и учить что-то новое Эрвану не хотелось, хотя после смерти священника он всё-таки временно и вынужденно занял этот пост.

Однажды Эрван попал в плен республиканцам; он сумел сбежать, но не знал, где скрыться от преследователей. Тогда в отчаянии он обратился к первой встретившейся ему девушке, моля о помощи.

– Я знаю дом, где всегда отворят, – она подняла его с колен и привела к полуразрушенной церкви.

Здесь жила она и один священник, принадлежащий к числу неприсягнувших Республике и отказавшийся ей служить. Возможно, его возраст, приближающийся к трехзначному числу, стал поводом дать старику дожить отведенные ему дни; так или иначе, его не тронули и забыли, а он в свою очередь принял в свою загубленную обитель сироту. Мари, так звали эту девушку, рано лишилась родителей; как она не раз рассказывала Эрвану, своему единственному другу, их жестоко убили солдаты Республики прямо у нее на глазах.

С Мари он вновь стал человеком, а не шастающим по лесу зверем, вспомнил свое настоящее имя и позабыл шуанское «Волк-Оборотень». Эрван тоже был сиротой, поэтому молодые люди понимали друг друга без слов, с полужеста. По наклону ресниц он мог определить настроение Мари и всегда находил слова, чтоб вселить в нее надежду на будущее.

– Мне иногда кажется, – летним вечером печально вздохнула она. – Что моя жизнь – такая бессмысленная вещь.

Эрван схватил ее за руку и твердо сказал:

– Мне тоже так казалось. Но сначала меня захватила война, мне некогда было думать. Теперь у меня появилась ты, и я только и делаю, что думаю, но все о тебе, – он неуклюже улыбнулся и зарделся. – Поступай так же – думай обо мне.

Мари ответила на его улыбку меланхоличной усмешкой.

– Мы должны пожениться, – внезапно обронил Эрван; он часто озвучивал мысли, не обдумывая их.

Отняв руку, Мари пожала худыми плечами и медленно направилась прочь.

– Глупый ты, – мягко произнесла она. – У меня ведь платья нет, да и у тебя – ничегошеньки. Будем мы вечно жить в этой церкви и милостыню просить… А никто не даст.

– Что плохого в этой церкви? – упрямо следуя за ней, возразил Эрван. – Луга, пахоты, леса, река – все рядом.

– Глупый ты, – тем же тоном, но с большей уверенностью, повторила Мари.

С тех пор прошло немногим больше полугода. Эрван покинул церковь, перебравшись в забытый всеми угол. Он брался за любую работу и все равно не мог выкарабкаться из ямы нищеты. Момент отчаяния неумолимо приближался, пока в его дверь не постучал сержант и не предложил денег за лечение некоего солдата.

«Вот она – удача!» – ликовало его сердце.

Кем бы он ни был, хоть самим палачом короля, Эрван и не думал отказываться, ведь этот республиканец – его единственный шанс быть вместе с Мари.

И что же он видел?.. Какие-то непонятные взгляды, трепетное молчание… Эрван не моргая сверлил мрак, воплощая в воображении ту страшную картину. Что это было? Он задавал себе этот вопрос и боялся ответа.

Ясная мысль озарила его лучом, и он с облегчением покачал головой.

Нет, Мари не может влюбиться в республиканца. Она скорее возьмётся его убить, чем полюбит. А если полюбит, то вырвет свое сердце.

«Но нет,» – упрекал себя он. – «До этого не дойдет, и этим все сказано».

Конечно, Мари не поступит так низко.

Тогда дело в самом республиканце: видимо, что-то чувствует он. Эрван усмехнулся, прохаживаясь по комнате и разминая затёкшие плечи.

«Это его проблема,» – сказал он себе и излечился от тревог.

Его окатила волна счастья, столь сладкого после мучительных терзаний. Чувствуя расположение к музыке, Эрван открыл сундук. Сверху лежало бережно сложенное платье, которое он сам сшил для Мари, оно укрывало груду оружия; под ним Эрван отыскал флейту.

Накинув черную козью шкуру, он выбрался на крышу через дыру в потолке и, потеснив воронью стаю, устроился меж сплетения ветвей. В ночной темноте Эрван напоминал оборотня, на миг покинувшего лес, или гаргулью.

Некоторое время взор его ласкал искалеченную стену церкви, что виднелась за холмом, и вскоре, когда стих порывистый ветер, он заиграл на флейте печальный романс.