Вокзал Сент-Панкрас
Я заприметила Джойс, когда только меня ввезли в палату. Кровать была ей велика: из-под одеяла выглядывала только ее крохотная голова и бледные, тонкие руки. К ее носу вели прозрачные пластиковые трубки, на руке под широким пластырем впился в кожу катетер. На коже было на удивление немного морщин, но они глубоко врезались в кожу.
У каждого больного на кровати лежал звонок, по которому в палату заглядывали дежурные медсестры, но Джойс регулярно забывала о нем и звала на помощь вслух. Иногда хриплым басом заводила ее соседка, пышная седоволосая женщина, и Джойс с готовностью ее подхватывала – так, за компанию. Наша палата гремела на разные лады по полчаса, пока кто-нибудь из персонала не заглядывал к старушкам. Иногда Джойс просила болеутоляющие. Иногда требовала грибной суп. Иногда просила приподнять верх кровати, или подать телефон, или спрашивала, когда откроется вокзал Сент-Панкрас, чтобы она могла уже уехать домой. Медсестры неизменно отвечали, что вокзал закрыт, поправляли подушки и убегали обратно, за серую дверь, куда никто из нас не мог выйти. Мы снова оставались одни, и палату окутывала сонная, угрюмая тишина.
Из всех женщин в палате могла ходить только я. Ну как ходить – дойти до туалета и обратно. Каждый раз на обратном пути к кровати я украдкой глядела на Джойс. Крохотная, встрепанная, как воробушек, она тонула в подушках и простынях, этой безличной стерильной белизне. Она вечно искала глазами, за что бы зацепиться. Увы, вокруг не было ничего, кроме замызганных окон, белого потолка и мерцающих ламп.
Однажды мой полуденный сон прервал чей-то крик. Это была Джойс. Она выкрикивала в тишину: «Здесь кто-нибудь есть?». Снова и снова, как одинокий полярник, она посылала сигнал в глухую белоснежную пустоту, и с каждым разом ее голос таял и таял. Напоследок она тихо и четко проговорила: «Я не хочу оставаться одна».
Я вышла из своего закутка, пододвинула к ее кровати стул и села рядом. Она повернулась ко мне, и я впервые заметила, какие у нее красивые глаза: ясные, голубые, искристые, как у ребенка. «Ты откуда?», – спросила меня Джойс. «Из России». «А я из Лондона. Как видишь, далеко ехать мне не пришлось», – горько пошутила она.
Ей 84 года. В больницу она попала день назад, и все никак не может убедить медсестер, что ей пора ехать на вокзал Сент-Панкрас, ведь иначе она пропустит свой поезд, а опаздывать нельзя – дома ее ждет муж Реджи.
У нее нет половины зубов, поэтому она, как многие старики, шамкает и говорит неразборчиво, зато эмоционально. Палаты огорожены одна от другой синими занавесями, и она расспрашивает меня, кто где лежит. Ей ужасно любопытно. «А там кто? Ирландка? Точно ирландка – у них такой непонятный акцент, никогда не могу ничего разобрать, – она неодобрительно качает головой и тут же указывает на кровать напротив. «А там кто?» Сдержанно говорю, что там лежит девушка в очках, но про себя вспоминаю, как эта девушка пренебрежительно подзывает медсестер. «Не нравится она мне», – заговорщицки шепчет мне старушка, и я тут же с облегчением киваю. «А вот ты мне нравишься», – говорит она. «Ты мне тоже», – отвечаю я. Впервые за долгое время мне действительно нравится человек.
Я рассказываю ей о своей жизни, но она по-детски бесцеремонно закрывает глаза на середине рассказа и проваливается в сон. Что нужно делать, если собеседник засыпает на середине разговора? Я не знаю, поэтому терпеливо жду, пока она проснется. Спустя полминуты она просыпается, и я под предлогом отдыха ухожу в свою комнату за синими шторами.
На следующий день она начинает говорить во сне. Отказывается с кем-то уходить, окликает Реджи, жалуется на боль и просит Господа ее унять. Говорит громко, наотмашь, словно хочет раз и навсегда до кого-то достучаться. Вечером следующего дня я снова подсаживаюсь к ней. «Ты знаешь, – она доверительно наклоняется ко мне, – я вижу их вокруг. Призраков. Они зовут меня с собой, а я отказываюсь идти». Я прошу ее рассказать о Реджи – мне хочется, чтобы она думала о хорошем. Они познакомились в пабе. Он был статным, темноволосым моряком, и это была любовь с первого взгляда. That was it, как говорят британцы.
С ним она объездила Италию, Францию, Португалию. Была в Афинах? Обязательно побывай, чудесный остров. Она смотрит куда-то вдаль, будто перед ней вырисовывается среди морских вод чудный холмистый остров, поросший стройными оливами и кипарисами, и на какое-то время забывается. «Знаешь, – вдруг говорит она, выплывая из мечтательной дремы, – я боюсь, что никогда больше не увижу Реджи». Увидишь, обязательно увидишь, говорю я. Мне нельзя говорить иначе. Но есть глупая статистика смертности от коронавируса, и в этой глупой статистике из 100% зараженных стариков умирает 16%, и для хрупких, больных, иссушенных временем и невзгодами стариков эта цифра становится надгробием.
Позже придет медсестра проверять ее пульс. Джойс спросит, когда уже ее отпустят на вокзал, на что медсестра привычно ответит «дорогуша, уже поздно, Сент-Панкрас закрыт», отцепит рукав тонометра и скроется за серой дверью. Я машу Джойс ладонью со своей кровати. Она машет мне в ответ. Это был последний раз, когда я увидела ее в сознании.
Весь следующий день Джойс либо спит, либо бормочет. Она молится Богу в надежде, что он уймет ее боль. Она поет то ли церковные гимны, то ли питейные песни. «Нет, нет, нет, нет, – вдруг она проговаривает в отчаянии и тут же вскрикивает – Я хочу знать, что Реджи будет со мной!» Она говорит с родителями. «Что там? Вы мне скажите! Вы должны мне сказать». Когда я прохожу в туалет, она смотрит в пустоту и говорит с кем-то, кого я не могу увидеть. Она не узнает меня.
В воскресенье Джойс впадает в горячку. В ее речи все реже и реже встречаются слова, чаще – ритмичные, но бессмысленные звуки, ворох непричесанных, беспорядочных слогов, какой бывает у младенцев, только-только освоивших речь. Медсестра по привычке заходит замерить давление, но она не реагирует на звук собственного имени. «Джойс? Джойс? Джойс, слышишь меня?» Она продолжает ее звать, затем бежит за подмогой, и вот уже трое медсестер проверяют пластиковые трубки, замеряют уровень воздуха в кислородном баллоне, хлопают ее по щекам. Одна пытается померять Джойс давление, но ее рука висит, как плеть.
На следующий день койку Джойс огораживают синими занавесками. Я слышу, как разворачивается плотная ткань. Сворачиваются простыни, раздается неясный шум. «Левую ногу – сюда, правую – сюда». Звук застегиваемой молнии. Несколько часов в палате из угла в угол ходит угрюмый санитар, но и он выходит на пару минут, и я заглядываю внутрь.
Комната пуста. На огромной, белоснежной кровати тонет маленький сверток, завернутый в белую простыню. Мне хочется верить, что Джойс не чувствовала себя одинокой в последние дни. Мне хочется верить, что она встретит родителей и друзей и уже никогда с ними не расстанется. В конце концов, вокзал Сент-Панкрас когда-нибудь откроется.
