Война за капитана

Жан Моро никогда не считал себя ревнивым человеком. Ревность — это слабость, потеря контроля, это то, что ломает тебя изнутри. Но глядя на огромную, нелепую плюшевую собаку, оккупировавшую кровать Джереми, француз чувствовал нечто, опасно близкое к первобытной ярости. Это была даже не настоящая собака. Это была длинная, мягкая подушка в форме золотистого ретривера с глуповатой мордой. Джереми называл её Баркбарк, и Жан искренне желал этому псу мучительной смерти в мусоросжигателе.

Их отношения напоминали медленный, осторожный танец на залитой солнцем террасе. После ужасов Гнезда француз ожидал, что любая близость будет пугать его, требовать от него платы, но Джереми просто был рядом. Они уже перешли черту обычной дружбы: долгие завтраки только вдвоем, короткие поцелуи и те мимолетные прикосновения, от которых у обоих замирало сердце, постепенно стали частью их жизни. Это было начало чего-то прекрасного, что они оба решили не торопить, наслаждаясь каждым мгновением сближения. Однако Баркбарк в эту идиллию вписывался плохо.

— Жан, ты не обязан сидеть так прямо, диван тебя не укусит, — мягко сказал Джереми одним субботним вечером.

Они были в гостиной, которую делили с остальными ребятами. Лайла и Кэт ушли гулять, и в доме было непривычно тихо. Моро сидел на диване, но так, словно на него была направлена камера — он не мог расслабиться: на самом краю, выпрямив спину так, будто в позвоночник ему вставили стальную спицу. Его ладони лежали на коленях, неподвижные и напряженные.

— Мне так удобно, — сухо отозвался Жан, хотя мышцы спины уже начинали ныть.

Джереми сидел на полу, прямо у ног брюнета. Он уютно устроился, облокотившись спиной о диван и подложив под поясницу своего неизменного Баркбарка. Собака служила ему идеальной подушкой, позволяя расслабиться в этой домашней тишине. Нокс лишь понимающе улыбнулся. Он не стал спорить — он никогда не спорил. 

— Ты говорил, что тебе нравится этот фильм... — блондин запнулся, глядя в экран телевизора, где уже начались начальные титры старого французского кино. Вскоре мигнула заставка с интригующим названием, которая гласила «Шоколад». — Я так рад, что мы можем посмотреть его вместе.

— Я просто упомянул, что смотрел его как-то, это было давным-давно. Необязательно делать из этого событие.

— И всё же, — Джереми лукаво прищурился, откидывая голову назад так, что она почти коснулась колена Жана.

Когда фильм начался, в комнате воцарился полумрак. Моро старался сосредоточиться на кадрах знакомых улиц, но всё его внимание было приковано к человеку внизу. Капитан медленно, почти незаметно, сдвинулся. Сначала он просто чуть плотнее прижался плечом к ноге Жана, словно ища опору. Затем, будто невзначай, его рука соскользнула с пола и легла на лодыжку Моро.

Жан затаил дыхание. Ладонь Джереми была теплой, а хватка — почти невесомой. Через несколько минут Нокс осмелел: его большой палец начал изредка и крайне осторожно поглаживать косточку на щиколотке, очерчивая её круговыми движениями. Это было так странно и непривычно, и так волнующе одновременно, что брюнет почувствовал, как по телу пошла волна жара.

Рука Джереми медленно поползла выше по голени, пока не достигла колена. Пальцы Нокса едва касались ткани брюк, но когда они задели чувствительную кожу под коленной чашечкой, Жан резко вздрогнул. Ему стало невыносимо щекотно от этого осторожного, почти призрачного прикосновения, что мышцы его ноги непроизвольно дернулись.

Джереми тут же убрал руку. В полумраке Моро не видел его лица, но почувствовал, как Нокс мгновенно подобрался, словно испугался, что перешел черту.

— Прости, — шепотом выдохнул Джереми. — Я не хотел тебя смущать.

Он поспешно отвернулся к экрану, вытащил Баркбарка из-за спины и крепко обхватил его обеими руками, прижимая к груди. Блондин уткнулся подбородком в плюшевую голову собаки, создавая между собой и Жаном невидимую стену.

Француз посмотрел на его затылок, чувствуя, как в месте касания всё еще горит кожа. Ему хотелось сказать, что всё в порядке, что ему не было неприятно, но слова застряли в горле. Он снова остался один на своем краю дивана, а Джереми снова нашел утешение в Баркбарке, боясь, что живой Жан Моро всё еще слишком хрупок для его рук.

Спустя несколько дней после того вечера в гостиной, напряжение между ними, казалось, обрело физический вес. Жан всё чаще ловил себя на том, что смотрит на руки Джереми, вспоминая мимолетное тепло на своей лодыжке, а Нокс, напротив, стал еще более осторожным, словно боялся, что один неверный жест разрушит их хрупкое перемирие.

Утро четверга выдалось серым и дождливым. Жан проснулся раньше обычного — старые привычки Гнезда требовали пунктуальности, даже если тренировка была назначена на час позже. Он бесшумно прошел по коридору и, помедлив секунду, толкнул дверь в комнату Джереми. Ему нужно было уточнить детали утреннего расписания, но это был лишь предлог. На самом деле ему просто нужно было увидеть блондина, чтобы убедиться: тот всё еще здесь, он реален, и он не передумал быть рядом с Жаном.

В комнате царил полумрак, пахло кондиционером для белья и чем-то неуловимо ноксовским. Жан замер в дверях, и его сердце привычно пропустило удар от представшей картины.

Джереми спал, полностью растворившись в объятиях Баркбарка. Это не было просто сон с подушкой — это была демонстрация какой-то абсолютной, первобытной потребности в тактильности. Лицо Нокса было глубоко уткнуто в мягкий бок собаки, так что видны были только взлохмаченные светлые пряди и кончик носа. Одна рука капитана была по-хозяйски закинута на середину Баркбарка, пальцы судорожно сжимали плюшевую ткань, сминая её в складки во сне. Но больше всего Жана задевало то, как Джереми перекинул через собаку ногу. Он прижимал подушку к себе всем телом, удерживая её так крепко и собственнически, словно она была самым драгоценным сокровищем в мире, которое могло исчезнуть, стоит ему ослабить хватку.

Жан стоял в дверях, привалившись плечом к косяку, и в его голове в такт пульсу билась одна и та же мысль, острая и болезненная: «Почему он, а не я? Почему я не могу просто лечь рядом?»

Он представлял, каково это — чувствовать на себе этот вес. Ощущать, как сильное, горячее тело Джереми прижимается к нему, как его пальцы стискивают одежду на его спине, а не на синтетическом подушке. Баркбарк не чувствовал, как бешено колотится сердце Нокса, не слышал его сонного сопения, не понимал ценности этой нежности. А Жан понимал. Он жаждал её каждой клеточкой своего существа, но страх всё еще держал его на расстоянии вытянутой руки.

Джереми во сне чуть пошевелился, притягивая собаку еще ближе, и тихо выдохну что-то неразборчивое, утыкаясь лицом еще глубже в плюш. Моро почувствовал, как внутри него вспыхнула яростная, почти физическая ненависть к этому куску ткани. Баркбарк получал всё то, о чем француз боялся попросить. Баркбарку было позволено видеть Джереми таким — беззащитным, открытым, нуждающимся.

— Проклятая собака, — едва слышно прошептал брюнет, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой.

Он хотел подойти и вышвырнуть её из кровати. Хотел растолкать Джереми и заставить его смотреть на себя — настоящего, живого, жаждущего. Но вместо этого Жан лишь поправил воротник своей футболки, сделал глубокий вдох и негромко постучал по косяку.

— Нокс. Пора вставать.

Джереми вздрогнул, его глаза приоткрылись, мутные от сна, и первым делом он не выпустил подушку, а лишь сильнее вжался в неё, прежде чем осознать, кто стоит в дверях. Когда его взгляд сфокусировался на Жане, блондин виновато улыбнулся и чуть ослабил хватку.

— Доброе утро, Жан... — пробормотал он, потирая глаза.

Моро кивнул, сохраняя лицо-маску, и вышел, не сказав больше ни слова. Но образ Джереми, сплетенного с Баркбарком, преследовал его весь день, раздувая угли того самого пожара, который совсем скоро должен был вырваться наружу.

Вечер этого же дня выдался душным. В доме было тихо, остальные Троянцы разошлись по делам. Жан вернулся со своей дополнительной тренировки, сходил в душ и решил заглянуть к Джереми, чтобы пожелать спокойной ночи — их маленькая традиция, которая с каждым днем становилась всё более значимой.

Дверь была приоткрыта. Моро уже занес руку, чтобы постучать, но замер.

Из комнаты донесся звук. Хриплый, прерывистый вдох, переходящий в тихий стон. Сердце Жана пропустило удар. Джереми плохо? Опять паническая атака?

Он толкнул дверь шире и застыл.

Блондин лежал на кровати в одних боксерах и футболке, которая задралась, обнажая напряженный живот. Он отчаянно вжимался в Баркбарка, сминая подушку так сильно, что трещали швы. Его бедра совершали едва заметные, мучительные движения.

— Жан... — сорвалось с губ Джереми.

Это не был крик о помощи. Это был стон, пропитанный таким отчаянным желанием, что у француза подкосились ноги.

— Жан, боже... пожалуйста... — блондин сжал подушку так сильно, словно пытался выдавить из неё жизнь. Его голос дрожал, ломаясь на вдохе.

Это не было просто фантазией. Это была чистая, накопленная потребность. Джереми выстанывал имя Жана, вгрызаясь зубами в плюшевую ткань, чтобы не закричать на весь дом. Его пальцы оставляли глубокие вмятины на Баркбарке, а лицо было искажено такой смесью наслаждения и тоски, что Жан почувствовал, как в нем пробуждается нечто первобытное и властное.

Джереми сжал подушку между бедер, его спина выгнулась, и он снова простонал имя Моро, вкладывая в него всю ту страсть, которую он так бережно скрывал днем, боясь напугать своего парня.

Брюнет больше не мог быть зрителем. Он сделал шаг вперед. Нокс вздрогнул, его глаза, темные и затуманенные, встретились с глазами Жана. В один миг лицо Нокса сменило цвет с пунцового на мертвенно-бледный, а затем снова вспыхнуло Он замер в нелепой, компрометирующей позе, всё еще сжимая Баркбарка, как спасательный круг, пряча эрекцию за плюшевым телом собаки.

— Жан! — голос Джереми сорвался на высокой ноте, в нем сквозила чистая паника. — Я… боже, Жан, это не то, что ты подумал! Я просто…

Он лепетал, запинаясь, его руки дрожали, пока он пытался как-то прикрыться, смотря Жану в лицо, но не замечая того, как потемнели глаза француза и как тяжело тот дышит. Блондин был слишком занят своим позором, чтобы увидеть ответную реакцию.

— Это не то, что я подумал? — переспросил Жан. Его голос звучал опасно низко.

Он сделал шаг к кровати. Джереми вжался в изголовье, выставив Баркбарка перед собой, но француз не собирался останавливаться. Он протянул руку, схватил злосчастную подушку за край и одним резким, яростным движением вырвал её из рук капитана, отшвырнув в дальний угол комнаты.

Нокс не успел даже вскрикнуть от неожиданности, когда Жан навалился сверху.

Это было внезапно и сокрушительно. Моро перекинул ногу через голые бедра Джереми и сел на них всем своим весом, лишая капитана всякой возможности сбежать или прикрыться, и в то же время самостоятельно внутренне умирая от того, как же это горячо ощущалось. Оказавшись в этой позиции, Жан намеренно подался вперед, весомо надавливая на заметную через тонкие боксеры эрекцию блондина.

Джереми судорожно выдохнул, его спина непроизвольно выгнулась навстречу этому давлению. Его глаза расширились от шока — уже даже не от того, что его поймали, а от того, насколько прямолинейным и властным стал Жан. Он почувствовал всю тяжесть Моро, ощутил, как джинсы Жана вжимаются в его пах, выбивая из легких остатки воздуха.

Француз перехватил запястья Нокса, наклоняясь и прижимая их к подушке по обе стороны от его головы, и еще сильнее надавил бедрами, заставляя капитана издать приглушенный, горловой звук.

— Ты стонал моё имя в эту тряпку, Джереми, — прошипел Жан, наклоняясь так низко, что их губы почти соприкасались. — Ты трахал подушку, пока я был в соседней комнате.

Блондин попытался что-то сказать, но Моро снова сместил центр тяжести, доводя его до предела. Глаза француза потемнели, в них горело опасное, собственническое пламя — сейчас он открыто наслаждался происходящим.

— Тебе больше не нужен Баркбарк, — его голос стал почти шепотом, пробирающим до костей. — Я лучше него. Я могу сжать тебя в ответ, и я здесь, из плоти и крови. Используй меня, Джереми.

Джереми задрожал, его пальцы судорожно сплелись с пальцами Жана. Весь тот тактильный голод, который он изливал в игрушечного друга, теперь был направлен на единственного человека, которого он действительно хотел.

— Жан... — выдохнул он, и в этом звуке больше не было тоски — только жажда и восхищение.

Брюнет не дал ему договорить, сминая его губы в поцелуе — жадном и окончательном. Он наконец-то занял своё место, и никакая плюшевая замена больше не могла с ним сравниться.