Аудитория стихла, когда ты вошла. Ты скользнула к последней парте у окна единственному свободному месту. Рядом, вжавшись в стену, сидел он: тихий парень в очках, вечный библиотечный призрак. Ты села легко, будто иначе и быть не могло. На миг ваши взгляды встретились и в его расширенных зрачках ты увидела панику. В голове у него пронеслось: «Только не смотри…» Он отвернулся к окну, но ты заметила, как дрогнул кадык и вспыхнули скулы.
Он резко отвернулся к окну, подставляя тебе свой профиль, очерченный мягким дневным светом. Ты видела, как дрогнул кадык, когда он судорожно сглотнул, и как на скулах, прямо под тонкой оправой очков, начал расцветать едва заметный, трепетный румянец. Он сдерживался так отчаянно, так мучительно, стиснув зубы и вцепившись побелевшими пальцами в край своей тетради, что эта безмолвная борьба показалась тебе куда более захватывающей, чем любая мелодрама. Ты позволила себе задержать взгляд на этом трогательном зрелище, чувствуя, как внутри разливается странное, щекочущее любопытство, но реальность напомнила о себе грубым и прозаичным тычком. Машинально опустив руку к висящей на спинке стула сумке, ты потянула молнию, и в ту же секунду сердце ухнуло вниз, осознавая масштаб катастрофы это была не твоя сумка.
Чужая ткань, чужой запах, полное отсутствие твоих вещей. Полная подстава. Внутри похолодело от досады: ни ручки, ни тетради, ни малейшего шанса записать лекцию, не привлекая внимания. Ты замерла, переваривая это досадное недоразумение, а потом твой взгляд снова, почти против воли, вернулся к тихоне. Он сидел, всё так же глядя в одну точку перед собой, оцепеневший, словно кролик перед удавом, и сама вселенная, казалось, нашёптывала тебе единственно верный выход из этой глупой ситуации. Плавно, почти гипнотически медленно, ты подалась в его сторону, сокращая разделяющее вас расстояние. Запахло нагретой на солнце бумагой, гелем для душа и тем самым, ни с чем не сравнимым ароматом смущения.
Ты коснулась его плеча кончиками пальцев, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки мгновенно напряглись и окаменели мышцы, и приблизилась почти вплотную, так, что твоё дыхание должно было коснуться его уха. Голос твой сорвался тихим, бархатным шёпотом, проникающим прямо под кожу:
—Можешь дать листочек и ручку? Пожалуйста.
Эффект превзошёл самые смелые ожидания. Его тело прошила такая мощная судорога, будто сквозь него пропустили разряд тока. Лицо, ещё мгновение назад лишь тронутое румянцем, залилось густой, пунцовой краской, затапливая жаром лоб, щёки и даже шею, исчезающую за воротником рубашки.
В низу живота всё скрутилось в тугой, болезненно-сладкий узел, дыхание перехватило, а осознание собственной реакции того, как предательски тесно вдруг стало в собственных брюках, ударило в голову новой волной горячего стыда. Он практически начал заикаться, губы дрожали, не в силах сложиться в слова. Опустив взгляд, застланный пеленой паники, он принялся судорожно рыться в своём рюкзаке, роняя карандаши и закладки, пока наконец дрожащие пальцы не сомкнулись на запасной гелевой ручке и идеально чистом листе бумаги. Протягивая их тебе, он так и не решился поднять голову, пряча за отросшей чёлкой глаза, полные мучительного восторга и ужаса.
—Мм…Д…держи…
Голос его сорвался на едва слышный, хрипловатый шёпот, в котором вибрировало такое напряжение, что, казалось, сам воздух вокруг вас наэлектризовался. Ты приняла добычу из его мокрых, ледяных пальцев, и твоя кожа мимолётно скользнула по его ладони, вызвав новую волну дрожи в его теле. Он рискнул посмотреть на тебя сквозь завесу чёлки, и в этом взгляде, затравленном и смущённом, промелькнула крошечная искра отчаянной смелости. Внутри него всё кричало и переворачивалось, сдерживать рвущиеся наружу эмоции было почти физически больно. Контроль висел на волоске, и этот волосок уже опасно натянулся, готовый лопнуть в любой момент от твоего следующего слова, следующего движения, следующего вдоха рядом с ним.