Во власти авторитетов

Для начала – небольшой исторический экскурс в историю проблемы. В Античности (да и в Средние Века) понятие власти не мыслилось как нечто единое, а дробилось на четыре аспекта. Это auctoritas, potestas, dominium и imperium. Ключевыми для нас явлются первые два. Auctoritas – это социально признаваемое превосходство, связанное с некоторыми личными качествами правителя, potestas – непосредственная возможность осуществления власти, возможность принудить к чему-то. Очень метко сущность auctoritas определил Теодор Моммзен: «больше, чем совет, но меньше, чем приказ». 

Как это работало, можно рассмотреть на двух примерах. В Римской республике auctoritas принадлежал Сенату. Решения Сената как бы ратифицировали решения комиций и магистратов, поддерживали их курс, выдавая санкцию на определенные действия. Точно так же определял это разделение Римский Папа Геласий I в письме к византийскому императору Анастасию. Он четко разделял власть церкви и власть светских государей, определяя первую как auctoritas, а вторую как potestas. Авторитет Церкви как бы легитимизировал действия христианских государей, без его поддержки они считались бы тиранами.

Французский социолог Роже Кайуа писал, что власть всегда сочетала в себе две природы, религиозную (опирающуюся на элементы магического мышления и право на осуществление правосудия) и военную, опирающийся на принуждение. «Верховная власть как таковая – это институциональное объединение сакральной силы и вооруженной мощи», «власть создает полицию, а не полиция создает власть», – писал он.

Собственно, одна из важнейших родовых черт государства как такового – объединение двух этих компонентов, что и создает современную формулу нового суверенитета. Любой глава государства и осуществляет власть, и ратифицирует свои решения как принятые в интересах народа. В либертарной политической философии (почин здесь задан Агамбеном), соответственно, бытует мнение, что необходимо разорвать этот симбиоз auctoritas и potestas внутри одного магистрата. И тогда государство падет, уступив место эпохе свободы и народного счастья. Дело, может, и хорошее, но явно недостаточное.

Для этого посмотрим на ксенофонтовский диалог «Гиерон», посвященный проблеме тирании. Описывая свое положение мудрецу Симониду, тиран Гиерон сетует на то, что его положение в масштабах исторических, в общем-то, крайне печально. Он лишен возможности получить истинную славу, истинное признание, потому что это признание со стороны подданных продиктовано страхом. А значит, они рабы и почести от них не имеют никакой ценности. Он хочет, чтобы подданые шли за ним добровольно, без принуждения, то есть говорит именно об авторитете. Гиерон не хочет ни страха, ни любви от подданных, он хочет признания, он хочет их подчинения без насилия. Его главное желание – править за счет исключительного авторитета. 

Ровно это, кстати, удалось Октавиану Августу, который всегда подчеркивал, что в системе созданной им «восстановленной республики» он не обладает какой-то исключительной властью, а лишь превосходит своих коллег по магистратурам исключительно за счет авторитета, наработанного годами беззаветной службы Отечеству. Того же эффекта пытаются добиться носители власти во всех современных плебисцитарных автократиях, рисующие проценты «три четверти поддержавших от трех четвертей пришедших». Так что даже тирании, даже государство модерна отчаянно стремятся убедить всех вокруг в том, что эта сакральная ратификация за счет авторитета произошла. Искать рецепты лекарств, конечно, нужно, но сейчас все-таки стоит лучше понять суть болезни. Это только прибавит эффективности поиску.