Во благо ли ложь?

Кажется, это было осенью.

Алфедов праздновал успешную сдачу экзаменов, придумывал планы на будущее. Уже планировал, в какие институты будет подавать документы. Где будет жить: в общаге или съемной квартире.

Только вот, решил перед всем этим позвать друзей. И позвал.

Пришли как старые знакомые, так и не особо. Была приглашена и компания общих друзей. Если он не путает, то пришли: Джаст, Секби, Альцест, Сантос, Санчез, Руник и ещё кто-то. Только вот, кто именно – парень не помнит.

Ну и ладно, это не особо то и важно, на деле.

За окном разливалась осень, но это была не та тихая, золотая пора, что так ласково обнимает своим теплом. Этот вечер принёс с собой что-то иное, тревожное. Небо, словно выцветшая акварель, приобрело грязно-серый оттенок, тяжёлые тучи висели так низко, что казалось, их можно было коснуться рукой. Ветер, ещё недавно шептавший в листве, теперь завывал, словно предвещая что-то недоброе, проносясь по пустым улицам с жутким свистом.

Всё вокруг пребывало в странном, неестественном спокойствии. Город, обычно кипящий жизнью, притих, будто затаив дыхание. Лишь редкие прохожие, плотнее кутаясь в шарфы, спешили по своим делам, избегая смотреть друг другу в глаза. Казалось, даже деревья напряглись, их голые ветви, словно скрюченные пальцы, тянулись к равнодушному небу. Воздух был плотным, пропитанным запахом мокрой листвы и сырой земли, но где-то глубоко, под этим привычным ароматом осени, таился другой, едва уловимый запах. Запах чего-то острого, как предвестие грозы, или как дымок от далёкого костра. Что-то было не так. Атмосфера вибрировала предчувствием, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Но что именно нарушало эту хрупкую гармонию, никто не мог понять.

Тонкие занавески на окне подрагивали, пропуская в комнату неясные тени от танцующих на ветру деревьев. Каждое такое движение казалось частью какого-то невидимого театра, разыгрываемого снаружи. Луна, прорезавшая на мгновение тяжелый покров облаков, отбрасывала на землю призрачный, мертвенно-бледный свет, который не приносил утешения, а лишь усиливал ощущение зловещего покоя.

Только вот, не факт, что за окном была ночь, а небе светила Луна. Вполне возможно, что был день. А может и ещё что-то. Возможно, солнечное затмение. Прямо как в «Слове о полку Игореве». Возможно, ураган, который снёс целую пятиэтажку, вырвав здание с корнем из фундамента.

Тишина в доме была такой плотной и глубокой, что, казалось, её можно было потрогать. Она поглощала даже неяркий осенний свет, проникавший сквозь окна, и висела в воздухе тяжелым, неразрешимым вопросом. Несмотря на то, что почти каждая комната хранила тепло спящих тел — после ночной вечеринки в доме оставалось достаточно много людей, — их присутствие ощущалось как призрачное. Ни звука храпа, ни шороха одеяла, ни единого шороха не нарушало этот мёртвый покой. Казалось, сон был настолько глубоким, что граничил с чем-то иным, более вечным, и дом превратился в склеп, где время остановилось.

Осенний день за окном пытался внести свою привычную палитру – желтеющие листья на деревьях, редкие, но яркие проблески солнца, – но даже его краски казались приглушенными, будто покрытыми слоем пыли. Внутри дома воздух был застывшим, наполненным вчерашними запахами вечеринки: выдохшегося алкоголя, застарелого парфюма, сладкой газировки, но сквозь эту знакомую смесь пробивался чужой, резкий аромат. Это был слабый, но навязчивый запах жареного мяса, слишком специфический и неожиданный для такого тихого утра. Он висел в воздухе, не исчезая, и от него по коже пробегали мурашки. Что-то было не так. Все это спокойствие казалось обманчивым, гнетущим, как давящая плита. Никто не мог понять, откуда этот запах, и почему вокруг царит такая мёртвая тишина, хотя столько людей были всего лишь в нескольких комнатах от ответа. Это предчувствие беды, неясное, но пронзительное, повисло над спящим домом, превращая его в ловушку.

Падающие осенние листья за окном, словно невидимые шаги, едва слышно шуршали по асфальту, но этот звук не достигал спящих. Дом дышал тяжелым, медленным ритмом, который был скорее похож на затаенное дыхание, чем на живое. В каждом уголке, за каждым прикрытым дверным проемом, казалось, скрывалась своя отдельная тайна, завернутая в эту странную, гробовую тишину.

Солнце, пробиваясь сквозь легкую дымку, рисовало на стенах узоры из пылинок, танцующих в лучах, и эти танцующие частички казались единственным движением в замершем мире. Но даже в этой мнимой идиллии присутствовал тот самый, всепроникающий запах, который всё настойчивее напоминал о себе. Он был едким, почти химическим, но несомненно ассоциировался с чем-то обугленным, горелым. От него першило в горле, хотя источник оставался невидимым. Он проникал в легкие, заполняя их тревожным предчувствием, и шептал о чем-то, что было гораздо страшнее обычного пожара. Казалось, сам дом затаил дыхание, ожидая, когда кто-то наконец проснется и разоблачит его жуткую тайну, скрытую под покровом этой аномальной, невыносимой тишины.

В одной из комнат, где даже сквозь плотно закрытые шторы пробивался слабый свет, извивался во сне молодой человек. Его тело было напряжено, словно струна, пальцы сжимались в кулаки, а на лбу выступила испарина. Во сне он, казалось, убегал от чего-то, слыша сквозь пелену сна тот самый, чуждый, но уже почти привычный запах жареного. Этот аромат, казалось, проникал в самые глубины его подсознания, смешиваясь с обрывками чужих голосов и обрывками вчерашнего веселья, которое теперь казалось таким далеким и нереальным.

В другой комнате, где у кресла, свернувшись калачиком, спал кот, его усы нервно подрагивали. Даже в глубоком сне он ощущал эту невидимую угрозу, этот беспокойный настрой дома. Его чуткий слух улавливал малейшие шорохи, которые, казалось, становились громче, чем они были на самом деле. И даже он, животное, чувствовал, что что-то здесь не так, что тишина эта неестественна, а запах – не предвещает ничего хорошего.

Где-то на кухне, под слоем вчерашней посуды, остатки праздника начинали портиться. Но даже этот запах гниения не мог перебить едкую нотку чего-то сгоревшего, жареного. Это была тихая, но неумолимая наступающая реальность, которая медленно, но верно просачивалась в сонное царство дома. И казалось, что никто из спящих не сможет проснуться вовремя, чтобы остановить то, что уже начало происходить.

Алфедов просыпается с головной болью, похмельем, но приятным послевкусием вчерашней вечеринки. Кажется, он был совершенно не против некоторых побочек, которые лишь напоминали ему о вчерашнем дне.

Он встает с постели, чувствуя, как сводит сразу две икры. Парень, зажмурив глаза, стоит на месте. И когда его отпускает, направляется на кухню. Видит тот срач, который компания оставила, а потом щуриться неприятно. Либо убирать самостоятельно, либо тратить немаленькие деньги на клининговую компанию. Что будет лучше? Он подумает об этом, обязательно. Но чуть-чуть позже, хотя бы через час.

Следом направляется в ванную комнату. Открывает дверь, щелкает по выключателю. И сначала молчит. Тихо-тихо. А потом, набрав в легкие воздуха побольше, визжит.

В ванной лежал мёртвый Сантос. Это был не несчастный случай из разряда: «Упал, ударился затылком о чугунную ванну и умер от кровопотери». Это было не самоубийство из разряда: «Напился, загнался, вскрыл вены». Нет. Его глотка была перерезана, а на лице — застывшая маска ужаса. Дикого, почти животного.

Не нужно было быть следователем, чтобы понять: это в действительности убийство. Возможно, сделанное в порыве алкогольного опьянения. Возможно, агрессивного отвращения и поведения. Это было не особо важно, на самом то деле.

На крик сбегается мужская компания. А когда видят труп, уже начавший разлагаться в ванне, у некоторых начинается рвотный позыв.

Альцест звонит в скорую. А потом, немного помявшись, в полицию.

Остальное Алфедов помнит смутно. Помнит, как у него спрашивали что-то про проблемы с алкоголем и неконтролируемой агрессией. А потом помнит ещё что-то, но очень смутно. Будто что-то потустороннее не хотело, чтобы парень вспоминал хоть что-то.

Джаст – единственный, кто не пил в этот вечер, был хмурым. Он был еще более тихим и неразговорчивым, чем обычно. Правда, это не смущало. Совсем никого.

Полиция на удивление быстро приехала. Это удивило многих, но не Джаста. Кажется, он расчитывал на это. А потом, в моменте, он позвал какого-то мужчину в сторону. Что-то нашептал на ухо, а потом, под неодобрительные взгляды, собрал некоторые вещи. Его посадили в полицейскую машину, а остальные люди поехали следом. Кажется, они подозревают Джаста?

Алфёдов сидит на кухне за столом. Все, кроме Альцеста, ушли. Кажется, они посчитали, что не особо нужны здесь.

— Почему Джаста забрали? — Алф выглядит словно маленький ребенок, у которого что-то пошло не по плану. Он даже губы дует, почти по-детски.

— Кажется, хотят взять показания? Как у единственного трезвого человека. Остальные ведь, без исключения, пили, — Альцест выглядит помятым. Кажется, он перебрал вчера.

— Надеюсь. У меня сердцу так неспокойно. Это ужас какой-то, серьезно. Даже голова болит. И дело не в том, что перепил. И не в похмелье. Правда, предчувствие странное. И страшное. От этого так неспокойно.

— Не загоняйся. А так, понять можно. Не каждый день у тебя убивают друга в квартире, когда ты просто хотел отпраздновать сдачу экзаменов, — Альцест звучит почти как отец. Он протягивает руку вперед, поглаживая чужое плечо. Как бы в чувства приводя, параллельно стараясь хотя бы немного успокоить.

— Да, думаю, ты прав. Но от этого лучше не становится. Ощущение, что его еще и сделают виноватым. Знаешь... Типо, ты же единственный был трезвый, почему, блять, пьяных не остановил? — Алф глаза прикрывает устало. А потом в ладонях прячет собственное лицо, глаза потирая, а руку на плече игнорируя.

— Все будет хорошо. Не переживай. Если что, мы всегда рядом. Ну, во всяком случае, я уж точно, — парнишка хихикает тихо, а потом по плечу хлопает, заставляя от рук отстать.

— Ну, видимо, ты и будешь единственным, кто спасет и меня, и его. Ну, Джаста, — Алфёдов улыбается примерно так же. Неловко, почти глупо. А потом хихикает.

Время идет очень медленно, почти тянется. Будто не желает двигаться хотя бы немного, хотя бы чуть чуть.

Зимний день задыхался под тяжестью неба, которое, казалось, опустилось до самых крыш, став плотным и непроницаемым, как сырой свинец. Снег падал плохо — он не кружился в привычном вальсе и не искрился на солнце. Он низвергался вниз грузными, мокрыми хлопьями, похожими на обрывки грязной ваты, которые обрушивались на город с какой-то мучительной неловкостью. В его движении не было легкости, лишь надрыв и обреченная покорность.

Эти крупные хлопья ложились на асфальт с липким безразличием, мгновенно превращаясь в серую кашу или намертво прилипая к холодным стеклам. Казалось, природа совершает над собой непосильное усилие, пытаясь выговорить что-то важное, но её язык онемел от холода. Снег не просто шел — он вещал. Он бился о лица прохожих, забивался в складки воротников, лип к ресницам, неся в себе какой-то сложный, тревожный шифр, который никто не мог разгадать.

В этой монотонной, удушающей побелке слышался невнятный шепот, горькое предупреждение о чем-то, что уже висело в воздухе, но еще не обрело имени. Люди ускоряли шаг, пряча глаза, чувствуя, как внутри зарождается необъяснимая тревога. Весь мир превратился в застывшую попытку признания, в крик, запертый внутри белой стены, сквозь которую не пробивался ни звук, ни смысл. Снег продолжал падать — всё так же тяжело и неправильно, — оставляя город наедине с тайной, которую тот был не в силах постичь.

Свет был скудным, словно его процеживали сквозь грязную марлю. Он не освещал улицы, а лишь делал тени более глубокими и липкими. Ветер окончательно стих, и эта внезапная тишина пугала больше, чем любая буря. В ней не было покоя — только напряжение, от которого звенело в ушах. Город замер, придавленный белым, влажным саваном, который с каждой минутой становился всё ощутимее, всё массивнее.

Хлопья теперь падали рваными кусками, сталкиваясь в воздухе и разбиваясь друг о друга, словно в хаотичной попытке сложиться в какие-то символы. Они не таяли сразу, а налипали на ветви деревьев, заставляя те стонать и клониться к самой земле, будто принуждая их к поклону перед невидимым судьей. Это было похоже на заикание — мучительную, бесконечную попытку природы вытолкнуть из себя одно-единственное слово, которое могло бы всё объяснить, но вместо него вырывался лишь этот нелепый, тяжелый сор.

Редкие машины проплывали мимо, как призрачные корабли в тумане, их фары бессильно вязли в густой заснеженной мгле. Водители инстинктивно пригибались к рулю, чувствуя, как реальность вокруг них становится вязкой, как патока. Казалось, если остановиться хотя бы на миг, этот снег поглотит тебя целиком, зацементирует в этой неправильной зиме, оставив вечно разгадывать тайну, запечатанную в ледяных кристаллах. Мир превратился в черновик, который кто-то яростно и безнадежно зачеркивал белым мелом, не в силах исправить совершенную ошибку. И в этом безмолвном хаосе росло осознание: нечто уже произошло, нечто необратимое, а этот снег — лишь попытка скрыть следы того, что люди еще не успели осознать.

К вечеру небо окончательно ссутулилось, окончательно придавив собой очертания домов и деревьев. Снег перестал быть просто погодой; он превратился в овеществлённое молчание, в плотный, осадочный слой невысказанных слов. Каждый сугроб теперь казался застывшим в горле криком, который так и не смог прорваться сквозь вязкую завесу дня. Зима больше не пыталась быть красивой — она была изнурённой, она была похожа на старый, заезженный механизм, который продолжает вращаться лишь по инерции, рассыпая вокруг себя холодные, тяжёлые обломки.

Всё замерло в ожидании развязки, но развязка не наступала. Вместо неё мир постепенно растворялся в этом неправильном, мутном белом шуме. Тени окончательно смешались со светом, превратив пространство в единую, пульсирующую тревогу. Тяжёлые хлопья ложились на землю, как печати на закрытую книгу, содержание которой было навсегда утеряно для человечества. Это был финал затянувшейся попытки объясниться: природа замолчала, оставив после себя лишь этот давящий, неразборчивый почерк на руинах дня.

Последние проблески света утонули в сугробах, и город окончательно превратился в призрачную карту, где все дороги вели в никуда. Тайный смысл, так отчаянно бившийся в ледяном воздухе, окончательно задохнулся под весом новых и новых пластов снега. Больше не было вопросов, не было предчувствий — осталась только эта бесконечная, гнетущая белизна, похоронившая под собой саму возможность быть понятой. День угас, оставив мир запертым внутри огромного, холодного кокона, где тишина была единственным ответом на всё, что так и не было сказано.

Алфедов носится по дому. Он только сейчас осознал, что все последние месяцы не видел Джаста. Он не звонил, не писал. И эта инициатива оставалась ответно глухой.

И только сейчас, снеговик додумался.

В сети Джаст появлялся давно. И трубки не брал, ни в какую. Дошло все до того, что Алф позвонил маме друга.

Женщина, заплаканная и уставшая, подняла трубку почти сразу. В отличии от собственного сына.

— Да, алло. Алфедов, ты? — голос звучит настолько тихо и безжизненно, что чужое тело невольно потряхивает.

— Да, здравствуйте! Мисс, а подскажите, пожалуйста, что с Джастом? Он не берет трубки уже сколько, я... То есть, мы... Мы волнуемся, — снеговик закусывает собственную губу, понимая, насколько абсурдно все это звучит.

— Здрасьте приехали, Алфедов. Ты живешь в будке, скажи, пожалуйста? Джаста уже как несколько месяцев посадили в тюрьму. Он же у вас на вечеринке человека убил.

В ушах звон сменяет голос женщины, которая во всех красках рассказывает про процесс ареста. И про то, что парень самостоятельно сдался. И про то, что квартиру осматривать на наличие улик даже не стали. Просто поверили обычному тихому программисту. Просто без доказательств арестовали, а потом приговорили к восьми годам лишения свободы. Дали ему самый минимальный срок, все благодаря двум обстоятельствам: он признался сам, а потом полностью оплатил похороны своего друга, докинув сверху достаточно приличную сумму. Кажется, его хобби в виде программирования приносило достаточно много денег.

— Спасибо большое, Мисс. Я же... Я же даже не знал! Он как-то не говорил. Да и знать мне было неоткуда, — Алф звучал так, будто пытался найти оправдание. Но не понятно, кому: Джасту или себе?

Узнав адрес, где же все-таки находится тюрьма, в которой Джаст, такой хрупкий и тихий, Алфёдов набрал некоторых вкусностей, которые, по его мнению, могли хоть какой-то скоротать чужое времяпрепровождение, парень заказал такси и отправился туда.

Немного помучавшись с документами, Алфу все таки разрешили свидание. Это было второе короткосрочное свидание Джаста за последние несколько месяцев. Он сам попросил, чтобы мама не беспокоилась. Чтобы не ездила, не тратила и без того ограниченные встречи.

А увидев Алфедова, на его лице сразу же появилось то ли смущение, то ли еще что-то, непонятное. Кажется, он что-то скрывал.

— Джаст, Господи! Ты почему не сказал, что тебя могут лишить свободы? Ты понимаешь, что я, блять твою мать, переживал! Очень сильно, — голос Алфа звучит обеспокоенно. Настолько, что вопрос о фальшивости эмоций остается закрытым.

— Не переживай. Наоборот. То, что я признался сам пошло мне на руку. Если бы я пытался отнекиваться, мне бы дали не восемь лет, а все пятнадцать. Да и многое сыграло на руку. И то, что я оплатил похороны Сантоса, в том числе. А теми темпами, с которыми я здесь нахожусь, думаю, меня освободят года на три раньше. Конечно, если ничего не изменится.

Джаст почти не изменился. Он выглядел покоцанным, но примерно тем же. На лице была осторожная улыбка. А оправа очков изменена. Кажется, их разбивали. На лице несколько почти заживших ран. А на костяшках его собственных рук последствия того самого «достаточно спокойного поведения»

— Но все же... Я же даже не знал, что это был ты. Мы с Альцестом были уверены, что тебя, как единственного трезвого, взяли на подачу показаний. А потом ты просто был убит горем, так же, как и мы. Я же тоже... Я же тоже почти не выходил из дома все это время. Только когда все понял, а потом позвонил твоей маме, узнал.

— Не переживай. Все будет хорошо. Мне здесь... Не то, чтобы отлично, но неплохо. Да и тут есть свои методы развлечения. Считай, отдых. Ты вот знал, что здесь есть библиотека? Конечно, выбор очень ограниченный, но мне не привыкать. Наоборот.

— Я тебе там передачку отправил. Её сейчас осматривают. Я не знал, что тебе нужно, поэтому положил то, что посчитал нужным. Там и сладости, и всякие штучки для личной гигиены. И книгу тебе купил, — парень взгляд смущенно в сторону отводит.

— Ого-о.. Книгу? — на лице Джаста показывается ухмылка. Довольная, чересчур.

Алф только сейчас замечает, что руки программиста стали гораздо рельефнее и объемнее.

— Да, книгу. Там про программистов. Я посмотрел отзывы, вроде, неплохо. Ну, ты же знаешь, я в книгах мало что смыслю.

— Обязательно почитаю. Спасибо большое.

— Джаст, — начинает Алфедов. Он считает очень важным сказать про то, что чужой взгляд выглядит немного иначе.

— Да? — интересуется Джаст, подпирая собственное лицо руками.

— Ты выглядишь так, будто что-то скрываешь. Скажи, пожалуйста, что случилось в тот вечер? Ты же всегда был тихим и спокойным... Ну, правда, я не верю, что ты мог убить кого-нибудь. Тем более Сантоса. У вас же были неплохое взаимоотношения, — Алфедов носом шмыгает. Он выглядит так, будто сейчас расплачется из-за напряжения, которое давит на его плечи, заставляя сутулиться.

— Эй, ну тише, тише. Ты чего, Алф? Все хорошо, не переживай. Ну... Понимаешь... Он выглядел таким счастливым, а я со своей сессией, которую сдать никак не получалось... Короче, бывает. Просто минутная слабость, — оправдание звучит слишком странно. И кажется, что наигранно.

— Я бы взял на себя вину за тебя, — говорит Алфедов. Резко, но очень уверенно, — у тебя было бы большое будущее. Я так думаю. А мне все равно делать нечего.

Взгляд программиста темнеет, моментально. Он смотрит максимально строго на чужое выражение лица, заставляя передернуться.. Примерно так же на снеговика, обычно, смотрит Альцест, который может быть недоволен ситуацией. Не важно, какой. Главное, что недоволен.

— Не смей так говорить.Наоборот. Ты достоин лучшей жизни. Ты был, есть и будешь самым успешным человеком, которого я только знаю. Прекрати киснуть, пожалуйста. Найди работу. А потом, со следующего года, поступай в университет, в который так хотел поступить. Пожалуйста.

Слова звучат так правильно, но одновременно с этим нереально. Алфедов прикрывает глаза, опуская голову вниз. Его взгляд устремлён в столешницу. Такую же покоцанную, как и сам Джаст. Предательские слезы скопились в уголках глаз, а потом начали стекать по щекам.

— Твоя жизнь — это единственное хорошее, что я создал. Не смей портить её правдой

А потом парень встает со своего места, оканчивая свидание. Он направляется в какую-то сторону, его перехватывают надзиратели, Джаст следует за ними.

Кажется, убийцей все это время был не Джаст, а кто-то другой. Тот, кто сейчас остался в недоумении на месте, вытирая слезы, понимая, что вот-вот случится взрыв.

Мой ТГК – https://t.me/MeoVVmoore