Внутри Эмили

На чердаке всегда было темно и холодно. До тех пор, пока я не решила сделать из него мансардный этаж. И пусть теперь я провожу здесь большую часть своего свободного времени, в память навсегда врезалось ощущение дискомфорта, которое подступает уже когда поднимаешься по скрипучей лестнице в кладовке.

Сейчас лестница уже не скрипит, покатые стены (они же крыша) утеплены, зашиты гипсокартоном и покрашены приятной зелёной краской, деревянные глухие окна заменены на стеклопакеты, полы из неошкуренной доски закрыты ламинатом и мягкими коврами, а с потолка, вместо осиного улья, свисает стеклянная люстра в стиле модерна, похожая на цветок. Но в голове чердак всё равно каждый раз предстаёт в виде неуютного пространства, где в дождь отчётливо слышно каждую каплю, разбившуюся о профнастил, а ветер врывается в каждую щель с жутким воем.

Вид из этой комнаты, конечно, превосходный. С трёх сторон дом окружает хвойный лес, а с четвёртой предстаёт маленькая река. Именно на эту сторону и выходит окно. Я не уверена, что это именно река, а не озеро или болото, но с самого детства мне говорили, что это именно она. Особенно мне нравится смотреть в окно ранним утром, часа в два, когда солнце ещё только начинает выглядывать из–за горизонта. Почти всегда над рекой воды в это время течёт река тумана. Он разливается намного сильнее, так что край его скрывается где–то среди деревьев на противоположном берегу. Постепенно туман рассеивается и остаётся только река воды, что уже не вызывает такого восторга.

Больше ни из одной комнаты дома не открывается такой прекрасный вид. С кухни, например, можно увидеть только пустой вольер с собачьей будкой. Я помню, как, когда–то давно, там резвилась немецкая овчарка, но даже не могу сказать, когда это было. Из гостиной можно посмотреть на кладбище. Само это кладбище совсем маленькое – не больше 10 могил. Там нет ни одного креста, только гранитные плиты и железные заборчики с цепями. Иногда, в минуты особого отчаянья, я люблю поливать цветы на подоконнике в гостиной. Стою с бутылкой от гранатового сока, смотрю на мёртвых и вспоминаю, что отчаянье моё ничего не стоит.

Булавка, одна из моих соседок, наоборот, не любит поливать цветы в гостиной и всегда жалуется на удручающий вид. И именно поэтому она завесила окно плотными бордовыми шторами, которые совсем не вписываются в светлый интерьер. Со вкусом у неё, в целом, не очень хорошо, зато с руками всё в порядке. Булавкой её прозвали за то, что все свои вещи она шьёт сама и иногда даже берёт заказы. 

С ней в комнате живёт Аттис. Приятный в общении, но жутковатый на вид. Я очень долго не могла привыкнуть к его чернющему глазу, и до сих пор иногда вздрагиваю при встрече ночью на лестнице. Почти все цветы в доме – его «дети».

А вот в подвале дети Готель. Говорят, она начала седеть ещё в школьные годы, но сейчас ещё не потеряла даже половины черноты своей копны волос. Когда её дети начинают стучать по трубам, она бежит кормить их, обычно овсянкой или пшёнкой, которую варит раз в неделю, а потом занимает пол холодильника своей кастрюлей. Никто не знает, чьи это дети на самом деле, но и спрашивать тоже никто не решается. К ним я привыкала ещё дольше, чем к виду Аттиса.

Проще всех было начать общаться с Волком. Мы жили в одной комнате, пока я не переехала на чердак, но парой не были. Он выделяется разве что отсутствием странностей и левой руки. Как он говорит, её откусил волк, но я больше склоняюсь к версии с производственной травмой. Волк любит читать бульварные детективы. Те, на обложке которых пишут «БЕСТСЕЛЛЕР НЬЮ–ЙОРК ТАЙМС». И в конце каждой книги удивляется, как такое проходное чтиво становится бестселлером.

Ещё с нами живёт Ворона – единственное существо, чьё имя соответствует действительности. Однажды летом она залетела в открытое окно, уселась на изголовье кровати Волка, и прогнать её не получилось. Так и прижилась. Ухаживает за ней, в основном, Волк, но Готель вороне приглянулась не меньше, так что иногда она может сидеть в гнезде её волос по несколько часов, пока та, например, смотрит телевизор.

Когда я делала ремонт на чердаке, нашла тайник Вороны. Оказывается, это она стащила пару карманных книжек Волка с золочением на корешке, мои серьги из пивных крышек, любимую вилку Аттиса и ещё много блестящих вещей. Я отнесла всё это богатство в гостиную, разложила на журнальном столике. Жители дома собрались сами собой, услышав возню.

– Так это ты украла мою катушку? – воскликнула Булавка, схватив железную детальку от швейной машины.

– Зачем ей это? – обратился к ней Аттис, – Наверное, Ворона стащила.

– Именно, – ответила я, – На чердаке нашла.

– Ой! И моё колечко здесь, – обрадовалась Готель, – А я думала, что в слив его уронила.

Волк молча собрал свои потрёпанные романы, уронил тихое «Спасибо» и ушёл наверх. Я точно знаю, что сегодня ночью он перечитает, по крайней мере, один из них.

– Ты что, даже чаю с нами не выпьешь? – крикнула ему в след Готель. Она влюблена в Волка, но сама ещё не догадывается об этом.

– А мы будем пить чай? – удивилась Булавка.

– Ну да. Раз уж собрались, почему бы не выпить? – ответила Готель, – Тем более, я недавно новых травок насушила.

– Каких? – спросил Аттис, – Если не секрет.

– Для тебя секрет.

Она собирала «травки» во дворе дома, и большая часть из них оказывались любимцами Аттиса. Первое время, они постоянно ругались из–за этого, но ему пришлось смириться.

Мы перетекли на кухню, Аттис поставил эмалированный чайник в горошек на плиту, Булавка достала свои запасы затяжного печенья, Готель расставила на столе для чайной церемонии дешёвый керамический набор под китайский фарфор, а я просто села на диван с правого края, возле окна. 

– И чего это ты уселась? – спросила Готель.

– Не начинай, – остановил её Аттис.

– Я за всеми посуду помою, – вставила я, и Готель действительно успокоилась.

Чайник вскипел, Аттис залил кипяток в заварочный чайник. Все расселись – Готель на другой край диванчика, а Булавка и Аттис на стулья напротив. Я настояла на том, чтобы одну чашку поставили для Волка, потому что знала, что он придёт где–то к середине чаепития. Пустая чашка стояла между мной и Готель, как предохранитель.

– Не понимаю, почему ты так её не любишь? – спросила Булавка. Её вопросы всегда меня ошарашивали. Но она, как всегда, спросила не у того человека. Готель сама не знает, почему она меня так не любит. Или не хочет знать.

– Как вкусно! – перебил её Аттис, – Из чего, всё–таки, этот чай?

На самом деле, чай был такой же, как и всегда – немного горьковатый и отдавал смородиной. Но Готель, услышав это, засветилась от счастья и начала перечислять всё, что положила в чайник. Аттис, действительно, был мастером сглаживать углы. Булавка, видимо, хотела повторить свой вопрос, но увидела, с каким интересом он слушает состав чая, и решила отложить разговор.

Волк действительно спустился к середине чаепития, когда только вскипел второй чайник. Готель вскочила, чтобы пропустить его к пустой чашке. 

– Что–то ты опаздываешь, – сказал Аттис.

– Нужно было доделать дела, – ответил Волк, пролезая к центру дивана.

Я улыбнулась, потому что знала, что он называет «делами». Остальные повели бровями, но расспрашивать не стали.

Мы продолжили чаепитие, обсуждая погоду и сетуя на местное правительство, то есть ничего нового не сказали. Спустя ещё два чайника, все разошлись, а я осталась мыть чашки, как и обещала.

Я пролежала на полу ровно 84 часа. Во всяком случае, так мне казалось. Жалко, что пропустила целых три рассвета, но ничего уже не поделаешь.

Всё это время в доме было громче обычного. Ворона пару раз залетала на чердак и билась в стекло, Волк на первом этаже безустанно выл, Готель в гостиной включила телевизор на полную громкость, дети в подвале стучали по трубам, кто–то постоянно хлопал дверьми, так что стены даже чуть подрагивали.

Когда я наконец встала, на плечи сразу же навалилась жуткая усталость. С огромным трудом я дошла до кухни, заварила кофе и рухнула на диванчик у окна. Из ниоткуда появилась Булавка с явным намерением поговорить. Я не располагала таким же желанием.

– Тебе не кажется, что происходит что–то странное? – спросила она. Булавка никогда не претендовала на научное звание, но я никогда не думала, что она настолько медленно соображает.

– Нет, не кажется, – ответила я, – Что–то странное действительно происходит.

– Вот как, – она наморщила лоб, пытаясь осмыслить эту словесную конструкцию.

Кофе я допила в тишине.

На следующее утро, после 13–часового сна, я с трудом дошла до ванной комнаты. Чистить зубы мне показалось ещё сложнее, чем идти, поэтому я только сполоснула лицо холодной водой. Из зеркала на меня смотрела какая–то незнакомая, ужасно уставшая девчушка. Она помотала головой и направилась в сторону выхода. Я ещё раз умылась, протёрла глаза, и решила, что просто ещё не проснулась.

По возвращении на чердак, внутренний голос посоветовал мне отдохнуть ещё немного. Я послушалась, взяла первую попавшуюся книгу с полки и развалилась в кресле. Книгу я читать не собиралась, а взяла скорее для вида. 

Через пол часа затекли ноги.

Я с большим усилием встала и, сделав медленный круг по комнате, оказалась напротив зеркала. Та, напротив, начала смеяться самым сумасшедшим смехом из тех, что я когда–либо слышала. В моей голове что–то щёлкнуло, я не выдержала, схватила её тонкую шею обеими руками и начала душить. Она, словно не заметив этого, с тем же жутким смехом, повалила меня на пол. Ковёр смягчил падение, но было всё равно неприятно. Мы, слившись в одно целое, ворочались по всей комнате, в попытках разъединиться. Летели волосы, зубы, слюни и кровь. Мне казалось, что пока мы дерёмся, за окном встало уже три солнца. Наконец, она поднялась на колени, чтобы отдышаться. Во всяком случае, так мне показалось сначала. Но потом я заметила, как она берёт канцелярский нож для заточки карандашей, который упал со стола. 

– Это… Не честно! – прохрипела я чужим голосом, но в ответ увидела лишь маньячью улыбку на приближающемся лице. 

В голове промелькнула мысль о том, что я не полила сегодня своего декабриста. Бедняжка, он так скоро совсем засохнет… Я глубоко вдохнула, зажмурилась и начала считать.

Раз…

Два…

Три…

Четыре…

Пять…

Шесть…

Семь…

Восемь…

Девять…

Десять… 

Я открываю глаза. В моих руках канцелярский оранжевый ножик. Передо мной, на некогда белоснежном пушистом ковре, лежит труп, лицом вниз. Пару секунд я смотрю на всё это в ступоре, а затем быстро принимаюсь сворачивать ковёр.

Земля сегодня влажная и тяжёлая. Аттису бы понравилось. Оборачиваюсь посмотреть, не горит ли в гостиной свет. Не горит.

Скидываю в свежую яму свёрток. Она падает на спину, край ковра разворачивается, и я вижу своё мёртвое тело.

Нет, я же стою здесь, с лопатой, живая, значит это тело не может быть моим.

Беспорядочно бегаю вокруг глазами, в поисках чего–то, что могло бы мне всё это объяснить. С каждого надгробия на меня смотрит мой портрет.