Власть примерочной

Процедурная сторона политических феноменов зачастую присутствует в жизненном мире человека намного более ощутимым образом, чем их концептуальные основания. В связи с этим возникает риск допущения фундаментальной философской ошибки – сведения сущностного к инструментальному. Факт наличия определённых процедур на этом фоне оказывается достаточным для включения конкретной политической ситуации в заданную данным явлением категорию, что, само собой, теоретически необоснованно. Репутация политического явления при этом неизбежно страдает.

Значение процедуры не стоит переоценивать, но и не следует умалять: она, безусловно, содержит отсылки к смысловым началам и может стать отправной точкой концептуального анализа. Особенности выбранной процедуры могут пролить свет на более широкий контекст, в рамках которого она была разработана. Однако результат подобного исследования может удивить и разочаровать, так как цепочка рассуждений рискует привести к таким политическим принципам и взглядам на природу человека, которые едва ли соотносятся с декларируемой природой процедуры.

Под этим углом стоит взглянуть на демократию.

В современной политической теории выделяют два доминирующих теоретических подхода к демократии: агрегативный и делиберативный.

Все хорошо знакомые нам процедуры, с которыми многие ошибочно отождествляют демократию как таковую, возникают в рамках агрегативного направления. Суть агрегативной процедурной механики сводится к банальной калькуляции предпочтений, осуществляемой посредством института представителей. Квинтэссенция агрегативной процедуры – периодическое тайное голосование – наглядно отражает характер политического участия рядового члена демократического сообщества в рамках заданной агрегативным подоходом системы координат. Единственная ценность, сопряжённая с подобным форматом, состоит в подчеркнутом обесценивании политического участия. Многие современные авторы справедливо подмечают, что, как само участие во всенародных голосованиях, так и ответственное отношение к оному (прежде всего выражающееся в обеспечении должного уровня информированности), не являются рациональным выбором в условиях нынешних больших «демократий». Принимать участие в чём-то нелепом – всегда стыдно и неуютно, а процедурные детали современных демократических механизмов как раз несут в себе соответствующую атмосферу. Что есть кабинка для голосования, если не аналог примерочной? Можно ли всерьез говорить о реализации политической субъектности в том случае, когда она институционально уподоблена переодеванию брюк? Крайне важно, что карикатурный характер политического участия в условиях современных режимов, претендующих на демократический статус, отмечается великими мыслителями, относящимися к диаметрально противоположным лагерям – например, Ханной Арендт и Карлом Шмиттом. 

Агрегативный механизм собран таким образом, чтобы член политического сообщества как можно скорее делегировал обременяющие полномочия «профессионалам» и тем самым вынес за скобки политический аспект собственного бытия. За всем этим кроется специфическая антропология, изображающая человека безликим агентом, лишённым идентичности и эмпатии. Такой взгляд на человеческую природу изгоняет из политического дискурса понятие «добродетель» и делает невозможным обращение к нему в рамках рассуждения о политическом участии. Участие оказывается вписанным в модель потребления и сервиса, а базовой политической интенцией индивида становится стремление к политическому самоотчуждению. Согласуется ли хоть что-то из этого с идеалом свободного и самоуправляемого политического сообщества? Можно ли говорить о системе, в рамках которой все бразды правления переданы группе «профессионалов», как о воплощении принципа тождества управляющих и управляемых? Неутешительные ответы на эти вопросы отчасти объясняются тем, что авторы агрегативных проектов пытаются сконструировать меньшее из зол в условиях всеобщей заброшенности в политию. Республиканизму, видящему политическое сообщество предметом выбора, а не делом случая, подобный онтологический пессимизм принципиально чужд.

Псевдодемократический характер агрегативного подхода отмечается представителями делиберативного направления. Тем не менее, альтернатива, разработанная в рамках этого лагеря (и поддержанная левым республиканизмом Петтита), также представляется сомнительной. Процедурный формат, предлагаемый в рамках этого подхода – своего рода круглый стол, каждый участник которого готов убеждать и быть (пере)убежденным. На первый взгляд, делиберативный проект может показаться возрождением античного идеала гражданского самоуправления как общения о благе. Однако данная иллюзия разбивается о негласные требования, предъявляемые к потенциальным участникам делиберативного процесса. Латентным, непроговариваемым условием допуска к делиберативной процедуре становится признание того факта, что аргументы одной из сторон будут иметь смысл для оппонента и наоборот, ведь в противном случае стол переговоров окажется бесполезным предметом мебели. В рамках античных демократических проектов данное условие устанавливалось вполне эксплицитно и воплощалось, к примеру, в виде образовательного ценза. Однако современный делиберативный подход претендует на инклюзивность, на словах приглашая к диалогу представителей любых политических течений. Вместе с тем, многие радикальные (и не только) проекты включены в специфические, не пересекающиеся друг с другом мировоззренческие парадигмы. Их апологеты могут говорить друг с другом на одном языке в лингвистическом плане, но на разных – в эпистемическом. Любой политический аргумент вписан в соответствующую парадигму мышления и рискует потерять свою осмысленность за её пределами. В силу этого обстоятельства авторам делиберативного подхода нужно либо согласиться с провалом своего проекта, либо признать, что вся его заявленная «инклюзивность» оборачивается институциональным центризмом. Любым более или менее радикальным проектам, возникающим на обоих флангах политического, не находится места в делиберативной системе координат, поскольку их апологеты зачастую не представляют, как, а главное – зачем, им о чём-то договариваться с идеологическими оппонентами. Помимо этого, представители подобных течений, скорее всего, будут рассмотрены в качестве угрозы по отношению к самой процедуре, и не будут приглашены к столу в целях сохранения «порядка», «диалога», «демократии» и т.п. В этих условиях демократия становится игрой в имитацию: заявленной проекцией политического сообщества становится «договороспособный» истеблишмент. Наблюдая в отражении столь нелепый фантом, нельзя не задаться вопросом – а не создан ли и его источник самим зеркалом?

Даже в своей дискурсивной ипостаси демократия представляется феноменом, лишённым своей собственной субстанции. Идеологические примеси полностью растворяют её в себе, а катализатор в виде процедурализма задаёт реакции бешеный темп. Демократию необходимо изобрести заново, забыв об ассоциациях с государством, бюрократией и стремлением к внутреннему колориту. Если нация является предметом воображения, то демос должен быть дан в ощущениях. Если демократия канцелярщины занимается тем, что разбирает и пересобирает процедуры, то демократия витализма должна искать формы добродетельной жизни. Если в нынешней системе координат демократия ассоциируется лишь с взаимным притяжением, то новая парадигма мышления о демократическом не должна умалчивать и о сопровождающем его отторжении. Последнее необязательно сопряжено с враждой и никогда – с агрессией: объекту диссоциации можно пожать руку и искренне пожелать удачи в его собственном политическом начинании.

Демократические проекты всегда грешили либо упрямой гомогенностью, либо столь же однобокой гетерогенностью. Заново изобретённая демократия должна быть тотальна в радикальном единстве этих двух противоположностей.