Власть без права выбора

Город страдает в огне, мечась, словно в надежде спасти хоть что-то. Ветер заставляет деревья колыхаться, а огонь – стонать от невыносимой боли, которая ползет вверх, захватывая ветви в свои объятия вслед за языками пламени. Небо, недавно ярко-голубое и безоблачное, сейчас напоминает мрачный водоворот, что будто высасывает всё живое из людей, мечущихся под ним – хуже насекомых и отвратительнее запаха крови, что исходит от них. Улицы залиты алой росой и покрыты пеплом революции, что оставляют на своем пути мятежники, прячущиеся в канализациях, как крысы, и скрывающие свои лица под масками.

Не больше, чем театр.

Не меньше, чем омертвелое кладбище. 

Тишину пустого императорского дворца поражает громкий, словно выстрел, звук. Металл гулко звенит под испачканными в крови пальцами, омерзительный для чувствительных ушей скрежет двери по полу разносится по просторной комнате громким лязгом, заставляя безупречное лицо искривиться в недовольной гримасе. Сынчоль входит в пустоту, в которой даже накаленный воздух знает о том, что здесь не допрос – здесь бой. 

Не на мечах. 

На чувствах. 

Сынчоль ощущает, как по коже ползет табун мурашек, когда холодный сквозняк касается даже его внутренностей. Он сжимает челюсти до скрежета, замечая Джонхана, сидящего в тени с поистине идеальной осанкой – он словно насмехается над плебеем, стоящим перед ним, после того, как он громогласно провозгласил себя лидером революционеров.

В глазах Джонхана он, разве что, посмешище. 

Так почему в груди так колит?

Алый свет из проема касается пола и медленно скользит по впалой, пораженной бледностью щеке, изрезая тонкую линию скулы, словно точа клинок. Глаза Джонхана сливаются с красным свечением, когда тот слегка поднимает подбородок, теперь представая перед Сынчолем настоящим правителем империи – холодно красивым и кровожадно молчаливым. Он знал, что Джонхан всегда безоружен – он сам и есть главное оружие в собственном государстве. Искрящаяся ледяной уверенностью аура младшего всегда заставляла даже Сынчоля, командира целого отряда мятежников, чувствовать слабость в скелете, ведь Джонхану сила ни к чему – его голос был подобен сверканию молний в рассекающий всё на своем пути ливень, а взгляд резал хлеще самого острого ножа. 

Но Сынчоль и не догадывался, что сердце мрачного правителя трепетало – даже когда он не смотрел на него. 

А Джонхан знал, кто зашел в тронный зал, даже не глядя в сторону входа. Он чувствовал.

— Ты опоздал, — голос ровный, как лезвие. Без ожидаемого упрёка, без тени эмоций. Джонхан никогда не говорил – он всегда констатировал. Он слышит, как Сынчоль закрывает за собой дверь. Медленно. Слишком неторопливо для того, чтобы это не было угрозой, запах которой был для них обоих слаще крови на их языках. 

— Ты всё ещё жив, так что нет, я пришёл как раз вовремя на твои похороны. 

Между ними вновь наступает тишина, которую не смеет нарушить даже эхо тронного зала, когда Джонхан встает, плавно и точно, без спешки спускаясь по ступеням к Сынчолю. Томительная пауза натягивается между ними тетивой, ведь Джонхан знает — каждое его слово весит больше, чем чья-то жизнь.

Больше, чем жизнь Сынчоля. 

И больше, чем будущее страны. 

— Думаешь, это ты держишь здесь власть? — шепчет он, приближаясь, и смотрит в карие озера, что скрывают на дне бесчисленное количество трупов – еще секунда, и его поглотят. — Что твои слабые люди, твоя глупая “борьба”, твой смехотворный идеализм смогут хоть что-то изменить?

Сынчоль улыбается, и в этой улыбке – пепел разрушенных улиц. Идеально чистая ярость. 

Джонхан смотрит на него, и в его глазах – яд, плескающийся в голубых венах. Идеально выверенное спокойствие. 

— Думаю, ты забываешь, для кого именно ты сегодня оставил дверь настежь.

Джонхан наконец в один шаг оказывается вплотную к Сынчолю. Их горячие дыхания смешиваются, напряжение почти приятно звенит в раскаленном из-за пожара снаружи воздухе. Белоснежные пальцы скользят по лацкану пыльного плаща Сынчоля. Почти нежно.

Почти любяще. 

И медленно-разрушающе. 

— Думаешь, я не знал, что ты придёшь? Я ждал. Хотел увидеть, дрогнешь ли, и удостовериться в том, что ты пришёл не за информацией. Ты пришёл, потому что тебе больше некуда, — Джонхан вновь делает шаг назад. Не от страха или отвращения, что Сынчоль привык видеть на чужих лицах, – нет, чтобы смотреть прямо в глаза.

Обезоруживающе страстно. 

Джонхан улыбается, и в этой улыбке – ни следа от былого спокойствия. Лишь пепел тех, кто пытался его сломать.

И скверно-непривычно. 

Улыбка Сынчоля гаснет, и в его глазах – былая ярость. Немая ярость того, кто слишком поздно осознал свой проигрыш. 

Сынчоль в ответ впервые молчит. Его пальцы сжимаются в кулак, и сердце бьётся в такт стонам умирающих деревьев. Он окончательно осознает, что власть – не в коронах. Власть – в том, кто первым моргнёт.

И наконец сдастся. 

— Ты прав, — наконец голос Сынчоля разрезает тишину тронного зала и отражается дребезжащим эхом от стен, что словно сотрясаются из-за еле звучного шепота. — Мне некуда. Потому что все мои пути, вымощенные кровью наших солдат, ведут к тебе.

Яд и пепел вмиг сменяются триумфом и победой. 

А ярость разбивается на осколки, раня сердце остротой. 

— Тогда преклони колени перед моим величием, командир.

Сынчоль делает шаг вперёд. До губ Джонхана – всего один вдох. Один пропитанный смертельным ядом и кровавой яростью вдох, что сейчас кажется Сынчолю мостом в алый океан. 

— Только если ты упадёшь вместе со мной, мой Император. 

Океан, в который он шагнет сам с головой – утягивая своего Императора за собой.