Владо Дапчевич: «Политический заключенный №1»

“Я рано пришёл к выводу, что основное противоречие социализма и его первой эпохи, диктатуры пролетариата, – противоречие между новыми общественными отношениями и старым сознанием.” От себя добавим, что это противоречие не только социализма, но и левого движения в целом. В частном случае это означает, что, приходя в это движение, люди ищут готовых ответов. Как же так, - чешет лоб прилежный умник, - на 666 странице 10 тома ПСС Ленин противоречит Ленину с 131 страницы 3 тома! Сундук украли! Но чаще сундучок с ответами находится. К услугам потребителей соответствующий контент, не бросающий вызовов общественному уму и вкусу. Он плодится терабайтами ежесекундно: вот эти империалисты, вот эти их шестерки, эти вообще зигуют, значит, фашистов - бей, значит, можем и повторить. Свои - здесь, там чужие, или наоборот. В эпоху тотальной деполитизации какая зависимость есть между перевариванием контента и обретением политической субъектности? Говоря откровенно, чаще - обратная. Больно смотреть, как бьется об лед очередная интернет-акула, уже блаженно воспарившая “над схваткой”, когда ей случайно напомнят, что учение Маркса - не хрестоматия абстрактных умствований, но всегда прямое действие. И, конечно, принятие на себя ответственности за его последствия, вплоть до уголовной и хуже. Если читателю сейчас стало неуютно, признаем за собой такое намерение.

Развивая это намерение, познакомим вас с человеком, который, кажется, ни разу в жизни не отступился от того, чтобы во что бы то ни стало и несмотря ни на какие последствия, делать то, что считал необходимым и правильным. В Компартию Югославии черногорец Владо Дапчевич вступил в 16 лет и к началу югославской революции накопил солидный опыт противостояния с режимом - десятки арестов, драки с политическими оппонентами и побои от полиции, даже пулю в голове: “Самый счастливый период моей жизни был от 1933, когда меня, шестнадцатилетнего, приняли в Партию до 1941 года. Я жил самой полной жизнью. Партийная нелегальная работа, борьба, акции, демонстрации… Я был профессиональным революционером. Я всем сердцем и всей душой ввязался во всё это и непрерывно ощущал результаты своего труда. Я делал революцию.”

Трагической и полной крутых поворотов историей югославской компартии несложно проиллюстрировать трюизм про опыт-сын-ошибок. Поэтому имея в строю несколько тысяч людей, прошедших тюрьмы, пытки и уличные войны, КПЮ подошла к 1941 году структурой, способной организовать антифашистское сопротивление. Владо Дапчевич совершил первый выстрел знаменитого черногорского восстания 13 июля - первого антифашистского вооруженного восстания на территории Европы. С первых дней партизанской войны Владо вступает в конфронтацию и с руководством КПЮ. Он открыто критиковал кумовство, карьеризм, двойные стандарты, сомнительные назначения, саботировал неприемлемые директивы. За это его поставили командовать отрядом самоубийц (бомбашей, почитайте, кто это) и трижды исключили из партии. И все же КПЮ не могла себе позволить разбрасываться такими кадрами, и к концу войны Дапчевич из бомбаша превратился в преподавателя Высшей партийной школы, позже руководил пропагандой в политическом управлении Югославской народной армии. В этом качестве его и застал раскол 1948 года. Дапчевич не слишком долго размышлял, чью сторону занять в конфликте Коминформа и югославской компартии, расценив действия Тито и приближенных как измену принципам пролетарского интернационализма и классовой борьбы, как переход на сторону американского империализма. Часто и от левых интеллектуалов приходится слышать о том, что Тито имел выдающийся талант сидеть на двух стульях, реже о том, какие это имело последствия для Югославии. В самом деле, что может быть понятнее и ближе для левого публициста, чем на западные кредиты держать фигу в кармане сталинскому тоталитаризму?

Два неудачных побега из страны закончились для Владо на Голи-Отоке. Был такой лагерь для так называемых информбюровцев - членов партии, которые встали на сторону июньской Резолюции 1948 года. Таких, прошедших Голи-Оток и другие тюрьмы, по оценке Дапчевича было шестьдесят тысяч. Двести сорок тысяч было исключено из партии - это официальные цифры. Суд на Дапчевичем имел резонанс и внутри Югославии, и в соцлагере, так как был первым процессом подобного рода. Произошла очередная трансформация: марксист-ленинист превратился в самого известного “сталиниста” своего времени. Нетерпимость к ревизионистам за 8 лет пыток и унижений только окрепла, хотя еще на Голи-Отоке Дапчевич понял, что союзника в лице советской компартии у голооточан больше нет: в один из дней их, осатаневших от жажды, голода, побоев и непосильной работы, построили на лагерном плацу и по громкоговорителю включили Хрущева, который извинялся перед Тито. После освобождения Владо с группой товарищей бежал в Албанию, а спустя пару лет помимо своей воли оказался в Советском Союзе. Уехать отсюда оказалось сложнее, опасного экстремиста не выпустили ни на Кубу, ни во Вьетнам, вели слежку, несколько раз арестовывали, пресекали попытки политической организации в среде югославской эмиграции. В 1967 году, опасаясь разделить судьбу Захариадиса, Дапчевич совершает очередной побег, на этот раз скитаясь нелегалом по Западной Европе и, конечно, там он тоже пытается строить организацию.

В августе 1975 года Владо Дапчевич, уже бельгийский гражданин, прилетает в Бухарест навестить своих товарищей, а уезжает оттуда связанный и с мешком на голове. Снова следует процесс, смертный приговор, замененный на 20 лет тюрьмы. В 1989 году на фоне набирающей обороты политической турбулентности Дапчевича освобождают, но остаться в стране не разрешают, и в день освобождения он сразу же улетает в Брюссель. Там его найдет журналист либерального толка Славко Чурувия и состоится знаковое интервью, которое ляжет в основу книги, сделавшей полузабытого политзэка знаменитостью на родине, хотя тот уже не рассчитывал туда вернуться.

Но уже в начале 90-х, незадолго до начала войны, наш герой с реноме отъявленного “сталиниста” сообщает в интервью сараевскому телевидению, что вернулся (и не без участия Чурувии) после нескольких десятилетий тюрьмы и эмиграции, чтобы попытаться предотвратить кровопролитие. Напомним, как развивались события. После “антибюрократической” революции 1987 года, когда наплевав на союзные институты, Милошевич попытался сконцентрировать в своих руках все рычаги управления, он оседлал и хромую лошадь патриотической риторики. Тем самым он снискал себе поддержку, как поется у Летова, “почётных потомков гармоничных отцов”, в том числе и той части социалистов, которые во времена Тито по разным причинам попали в опалу, а среди них и бывших голооточан. В это же время на фоне продолжавшегося все предшествующее десятилетие экономического кризиса к власти и в других республиках пришли такие же “патриоты”, не желавшие мириться с авторитаризмом Милошевича. Поэтому в переломный момент режим Милошевича в частных политических целях узурпировал не только популярность и структуру коммунистической партии, но и саму идею Югославии. После возникновения многопартийной системы режим продолжал действовать в рамках Социалистической партии Сербии (СПС). По наследству Милошевичу досталась и еще одна структура, полная людей, для которых распад Югославии по понятным причинам был без шуток ножом в сердце - речь о Югославской народной армии. К вящему абсурду лидером левой оппозиции Милошевичу была жена Милошевича Мира Маркович. Ядерный коктейль из “югославенства”, сербского национализма, «социалистических» мер правительства создал обманчивое представление о режиме Милошевича, как о “левом”, особенно в сравнении с Хорватией, где от социалистического наследия избавлялись без обиняков. Позже к этому добавится и ореол борца с НАТО. Все это в совокупности заставило многих левых сделать выбор в пользу «меньшего зла». Не без их одобрения в Югославии начнется война, которая продлилась пресловутых 8 лет и закончилась принуждением к миру со стороны НАТО, то есть страшными бомбардировками.

В 1999 году за 78 дней силы альянса при минимальных потерях со своей стороны (погибло 2 летчиков) добились от Милошевича гарантий прекращения войны, но они же и спровоцировали эскалацию конфликта в Косово. Если до операции счет жертв в Косово шел на десятки, то оценки потерь во время нее варьируются от нескольких сотен до нескольких тысяч, число беженцев приближалось к миллиону. Возлагать всю тяжесть ответственности за эту катастрофу на альянс привычно и комфортно для всех, кто привык к готовым ответам. Все довольно однозначно, если не вспоминать о том, что предыдущий, боснийский акт бойни с 1992 по 1995 год унес жизни ста тысяч человек помимо и при попустительстве ООН. Предупреждая читателя от соблазна циничных и простодушных исторических аналогий, напомним, что операция “Союзная сила”, хотя и произошла в обход всех мыслимых международных процедур, совсем не похожа была на план Барбаросса, то есть не была внезапной. Югославский лидер легкомысленно пренебрег многократно озвученным со стороны НАТО ультиматумом. То ли он, вслед за Тито и другими предшественниками, рассчитывал сыграть на противоречиях Востока и Запада и заставить русских выступить на своей стороне, как в 1877, 1914 и даже в конце 1940-х, когда уже после горемычной Резолюции усилиями советской дипломатии за Югославией был сохранен полуостров Истрия. То ли переоценил авторитет бюрократии Объединенных наций, которую и сам в гробу видел. Вероятнее первое. Но подмога не пришла, подкрепленье не прислали. Эта игра на повышение в течение месяцев, предшествующих интервенции, подробно описана в тогдашней прессе, сегодня про нее забыли напрочь. Гаага отшибла память, сделав из мертвого Милошевича икону сопротивления империализму. Ну, какие антиимпериалисты, такие и иконы.

Ужас без конца или ужасный конец? Мало кто в Сербии в 1999 году мог себе позволить открыто ответить на этот вопрос. Убивали и за меньшее. Так на пороге своего дома в Белграде в третью неделю бомбардировок был убит Славко Чурувия, к тому моменту руководивший рядом оппозиционных СМИ и обвиненный за это первой леди Мирой Маркович в том, что он “дождался бомб”. Для демократической и любой другой настоящей оппозиции это, безусловно, был знак зарыться поглубже. Но среди ходячих ископаемых, брахиопод и мегалодон коммунизма, был человек, который всегда был против. Во-первых, он и его “Партия труда” всегда открыто при любой возможности обвиняли Милошевича в развязывании войны в Боснии, во-вторых, выступали за самостоятельность Черногории, в-третьих, приветствовали борьбу албанцев в Косово, и это не шок-контент, это буквально возвращение к корням сербской социал-демократии 1914 года. В свете натовской агрессии такие взгляды в тот период были малопопулярны и малопонятны, и в ступоре поствоенного замалчивания острых углов, никто бы не заметил, если бы промолчала и маленькая радикальная партия, но она не промолчала. Что за этим стояло? Средневековые черногорские понятия о чести, о которых Владо Дапчевич говорит в своей исповеди Чурувии? Или прагматичный расчет заслужить репутацию единственных в истории политиков, которые никогда не врут? Или это был нонконформистский азарт разнести бестолковое левое болото?

Активисты партии поучаствуют и в Бульдозерной революции, которая свергла Милошевича и на несколько лет привела к власти Демократическую оппозицию. Надолго она не задержалась. Иные переживают, и очень искренне, что компрадорские либералы страну на атомы растащат, а зачем переживать, если это чуть ли не единственная вещь, с которой всегда и везде гораздо лучше справляются так называемые "патриоты", и история Югославии тому ярчайший пример.

Этот фильм - интервью сталиниста номер один (на этот раз без кавычек) Владо Дапчевича, данное журналистам белградского телевидения Славко Чурувии и Божидару Калезичу в 1987, на 13 году его второго тюремного срока в СФРЮ.

Смотреть фильм на YouTube и ВК