Вирджиния

Мне нужно написать большое ответственное эссе о Вирджинии Вулф, и это так пугает, что даже вдохновляет размочить молчание. Волшебная сила прокрастинации. Я долго не хотела писать вообще ничего. Когда удалось впустить войну в себя и успокоиться, всё стало равно самому себе. Ушло удивление. Набор объектов наблюдения стал казаться конечным, почти полностью использованным. Дерево, небо, птицы, дома, ракеты. Люди, смерть, опизденевшая культура. Время, как любое другое, – ненормальное. Разве мой взгляд, сколько его ни утончай, может этому что-то добавить? Бесконечное наблюдение – попытка переложить своё существование вовне. Окей, а кто смотрит-то? — словно перевернула камеру к себе, глаз смотрит в линзу, и в стеклянном зрачке темно. 

Я еще как раз в 12 шагов пошла, а это считай полная инвентаризация. Выбор позориться и выжить, а не приличненько втихомолку ссыхаться.

В общем, сколько себя помню, я придерживалась принципа «не можешь не писать – не пиши». Миру не нужны еще тексты. The world cannot support so many ballerinas. Если ты не уверена в том, что прямо сейчас у тебя есть готовая, полностью подходящая форма – даже не начинай. Звучит вроде достойно, произносить надо, поправляя лацканы, делая вид, что всё дело не в гарантии одобрения. Но на самом деле это, конечно, результат внушения. Я с детства боюсь быть избыточной, избыточность это срам. Я вижу этот срам в других и вмираю вид кринжи. Я ненавижу эмоциональную распущенность. Я не уверена в границе между искренностью и пиздостраданием. Я помню, что сентиментальность — это незаслуженное чувство. Меня выносит от зумерских сливов нытья и гнева в общий доступ. Поэтому внутренний цензор у меня работящий. 

Только проблема, конечно, не в том, что качественный цензор не только довел много текстов до ума, но и абортировал их абсолютное большинство. Это вообще не проблема. Миру действительно не нужны еще тексты. Миру вообще ничего не нужно. Он самодостаточный. Проблема в том, что вся эта невысказанная горячая энергия затвердевает и охлаждается, и прессуется в каменный уголь, тяжеленный шо пипец. И есть предел тяги. 

Это вовсе не упраздняет тот факт, что импульсивные и несовершенные тексты, грубые выкрики и субъективные мнения — чаще всего херня, по сути безответственный выгруз помоев на чужие головы. Весь интернет тому доказательство. Люди городят полную херню. Что хуже — люди городят вторичную, однообразную и невыносимо многословную херню. Боже, благослови молчащих.

Но, видимо, иногда есть выбор: быть хорошей, никого не обидеть и натурально заболеть и помереть. Или быть плохой, насрать на головы людей (по большей части – воображаемой аудитории), но перейти из потенциальной энергии в область реального поступка. Что, судя по всему, вопрос спасения от сепсиса. Нельзя, к сожалению, вот так взять и и пропустить главу с ошибками. Будет висеть в незавершенном и подгнивать. Когда я читаю что-то вроде «Хронологии воды» Юкнавич, я поражаюсь ее смелости, как в плане выдавливания травмы с помощью шагания в опасные волны жизни, так и в плане беззастенчивого описания этого самыми что ни на есть прямыми словами — прекрасно-понимания, что большинство людей увидят в этом напыщенное, провокативное и, разумеется, феминное фуфло. А что может быть преступнее?

Если ваша основная цель в жизни стараться не сделать зла и уберечься от зла других, окружите себя светоносной трусостью. Трусость цензора. Трусость наблюдателя. Трусость сколара. Благодетели, защитники достоинства. Не важно, талантливы вы или бездарны. Умеренны или избыточны. Оригинальны или прилепились к чужому голосу. Пусть разгадка сего лежит в своей темной шреденгеровской коробке, вместе с накапливающимся ядовитым барахлом опыта. Богатство хордера. Этим мы мир не оскорбим. Миру мы дадим только самое лучшее. В основном, вымученную заботу. Еще может несколько идеальных, выдроченных артефактов. Слишком хороших, чтобы их можно было безусловно любить. Ведь к любви нужно вынуждать, по нашему опыту.

Например, Вирджиния Вулф, о которой я сейчас НЕ пишу (и которая мне очень нравится, т.к. ее слабости совпадают с моими), по десять раз редактировала даже рецензии (наша клещиха!), а потом еще раз передрачивала после публикации. При всей верности модернистскому интуитивизму, она изо всех сил обслуживала Истину и Читателя. И знаете что? Те эссе, которые она не доделала и муж опубликовал после ее смерти сырыми — они не хуже. Я вам больше скажу, они лучше. Ну и лошица ты, Вирджиния. Ты поверила этим упырям (реальным и воображаемым), что тебе нужно быть идеальной, чтобы тебя кто-то начал слушать (их иллюзия была убедительной). Ты так переживала из-за критики и радовалась, когда находила в библиотеке экземпляр "Обыкновенного читателя" с кучей пометок. Тебе нужно было дотягивать до отца (дочь джентльмена -- единственная разумная форма женщины) и до матери (жизнь для подвига), делать в два раза больше, чтобы считаться равной среди мужчин твоего круга (без права на образование или даже визит в оксфордскую библиотеку). Быть еще зубастее и суше, более желчной, но безупречной в своей аргументации. Ты десять лет собирала информацию для "Трех гиней". В одно рыло в общем-то изобрела дисциплину gender studies. И при этом серьезно относилась к фотосессиям. (Настоящая гёрлбосс, если не напидориться, то любая дискуссия с патриархатом потонет в оправданиях). И ладно, подумаешь, муки, сумасшествие и смерть — небольшая цена за то, чтобы любили. Ладно любили, доёбывались главное поменьше: своя комната, все дела. Припадки после завершения каждого романа. Птицы начинали петь на греческом языке. Гордыня дралась с самоуничижением на ножах. Хотелось удушить "среднелобых" инфлюенсеров, которые травили снобкой. Но блин — твои неотредактрированные эссе показывают, что всё это было... необязательно. Некоторые из них стали хитовыми, ты в курсе? Тупая ты анорексичка. "Блуждая по Лондону" породил движение "городских бродяг". В "Сассексе" ты вырезала автолитературоведческий ключ. "Момент" вообще объясняет модернизм. Этот очерк можно брать в качестве предисловия к учебнику. 

Я не говорю, что если вот, к примеру, Я отпущу вожжи, то смогу что-то хорошее создать, нет. (Мне и создавать-то ничего не хочется, мне вообще ничего не хочется, мне это вообще кому?). Но что точно возможно — так это выплеснуть пустоту через край. Fucking purge. Наконец активно отреагировать на всю ту нелюбовь, которую пришлось получить. Наконец опозориться в собственных глазах (В подростковом возрасте меня МУЧИЛА эта фраза Вирджинии — "необходимость быть благополучной в собственных глазах"). Просто я знаю, что тебя бы не особо убедила идея ПОМОЧЬ СЕБЕ. Не самая завлекательная мотивация для самоубийцы, хаха. Но вот то, что ты могла бы сделать что-то еще круче, если бы наконец наплевала на всех, выгнала своего злополучного Домашнего Ангела и вызвала всеобщую мизогинную ненависть, как любая панковская кликуша, — как тебе такое в качестве аргумента? Думаю, уже интереснее. Но до панковских кликуш еще было плыть и плыть...

...Обречена ли каждая женщина, которая перестает себя цензурировать, восприниматься Горгоньей башкой на палке, антигероиней, Кортни Лав? Орать сиплым голосом о том, как мир превратил ее в кусок мяса? Тебе не хотелось в этом признаваться. Ну насиловали тебя братья, ну и что. Ты выше этого. Ты знаешь, что если заострить внимание, тебя к этому факту тут же сведут. Ну уж фигли. Ты умеешь застегнуться на все пуговицы и отказаться от еды. Запачкаться чернилами (забыла промокашку) и редактировать утреннюю страницу до состояния скрипящего стекла.

Кудос тебе, Вирджиния. Нахуячила ты порядочно (сори за язык, но ты вроде любила поговорить с lowbrow – мой прапрадед косил с твоим любимым Толстым). Стоит оно теперь такое красивое, все восхищаются (читают, правда, по-прежнему не часто). Но знаешь что? Я твои книжки нашла благодаря расслабленному и менее даровитому Каннингему (сейчас он соскуфился, кстати, да, обидно). Он перевел тебя на язык живой посредственности. Расслабил твои сведенные мышцы небожительницы. Вернул тебе ранимость. Я так и не смогла дочитать «Миссис Дэллоуэй». (Я знаю, что ты и сама не то что бы была фанаткой, например, "Улисса"). Зато я обожала твои дневники. И Орландо, мудрую безделицу, — все любят. Сегодня это что-то вроде священного текста. И эссе, переминающиеся с викторианской пародии на вспышки образов. Их читают и цитируют даже не самые развращенные образованием люди. Если бы ты могла быть чуть менее идеальной, чуть менее умной и ответственной, Вирджиния, тебя всё равно было бы достаточно. Говорила ли ты себе: будь, пожалуйста, послабее, как один слабак написал о женщинах? Или посмелее? Но это неважно, конечно.
Гораздо важнее, что ты бы прожила дольше и счастливее. Если бы ты просто выбежала в поле и кричала ФАААААААААААК, как гневная омерзительная фурия. Если бы ты разрешила призракам родителей тебя проклясть. Если бы дала дуракам право тебя ненавидеть, а себе — действительно писать для себя. Сколько бы ты себе это ни напоминала, как мантру аутотренинга, я знаю, я отлично знаю, что это неправда. Страх быть увиденной целиком — один из немногих страхов, оказывающихся сильнее инстинкта самосохранения.

июнь 2024