Violence

Рюджин ждала этого момента три месяца, две недели и шесть дней. Именно столько времени прошло с того вечера, когда Йеджи сказала «Прости, я больше ничего не чувствую», а эта фраза разбила все внутри на тысячи осколков, каждый из которых Шин потом собирала по ночам.

Теперь она стояла у двери Йеджи, сжимая в кармане ключ, который сделала на заказ ещё тогда, когда они были вместе.

Дверь открылась легко, бесшумно — Рюджин изучила каждый скрип и каждый щелчок замка за эти месяцы. Она приходила сюда по ночам, когда Хван спала, и просто стояла в коридоре, слушая ее дыхание. Иногда она позволяла себе зайти в комнату, склониться над спящей, разглядывая ее лицо, и уйти до рассвета.

Шин прошла в гостиную, села на диван и принялась ждать. Она знала, что сегодня суббота и Йеджи всегда возвращается с прогулки в этот день около десяти. Рюджин знала все. Кажется, она знала больше, чем сама Хван знала о себе.

Ровно в 22:03 замок щёлкнул. Йеджи вошла, уже привычно роняя сумку у порога, и замерла, увидев на диване тёмный силуэт.

— Рюджин? — голос дрогнул, но не от страха – скорее от удивления. — Что ты здесь делаешь? Как ты…

— У меня есть ключ, помнишь? — Рюджин поднялась, делая шаг вперёд. — Ты ведь не забрала его, когда мы расстались.

Йеджи вздохнула и провела рукой по лицу — жест, который Шин знала наизусть. Она видела его сотни раз: когда Хван уставала, злилась или когда не знала, что ответить.

— Рюджин, мы закончили, ты не можешь вот так врываться в мой дом.

— Но я могу, — Рюджин сделала еще шаг, и теперь между ними оставался всего метр. — Я все могу, ты просто не знаешь, сколько я могу ради тебя.

Йеджи отступила назад, натыкаясь спиной на стену прихожей. Ее глаза расширились — в них впервые появился страх, который ни с чем не спутаешь.

— Рюджин, пожалуйста, уходи.

— Нет, — голос Шин стал тише, но от этого только страшнее. — Я так долго ждала.. ты не представляешь, как я ждала. Ты говорила мне, что больше не любишь меня, но я ведь знаю тебя лучше, чем ты сама. Я знаю, что ты врёшь.

Она стремительно двинулась вперёд, не оставляя Хван никакого шанса. Она схватила ее за запястья и прижала к стене с такой силой, от которой у старшей перехватило дыхание.

— Рюджин, пусти.. пожалуйста, пусти, это больно.

— Это больно? — Рюджин усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что она почти затмила безумие. — А мне было больно все это время. Я смотрела на твои фотографии, перечитывала сообщения, представляла, что ты рядом. Ты думала, я просто исчезну? Что я смогу жить без тебя?

Она рванула воротник худи Йеджи, и ткань жалобно треснула, оголяя плечо. Хван вскрикнула, пытаясь вырваться, но Рюджин была сильнее — из-за злости и отчаяния адреналин достиг критической метки. Она навалилась всем телом, вжимая девушку в стену.

— Пожалуйста, остановись, — голос Йеджи перешёл на шепот, срываясь на каждой гласной. — Ты не такая... Рюджин, ты не такая, я тебя знаю.

— Ты не знаешь меня, — прошипела Шин, наклоняясь к ее уху. — Ты никогда не знала. Ты видела только то, что хотела видеть, а я была той, кто готов умереть за тебя и сделать с тобой все, что захочу.

Она впилась зубами в плечо Йеджи, и та закричала — громко, отчаянно, но в пустой квартире этот крик утонул в тишине. Рюджин чувствовала, как под языком появляется металлический привкус крови, и это возбуждало её до дрожи. Она хотела оставить след, хотела, чтобы Хван носила ее шрамы на теле, раз уж не захотела носить ее в сердце.

Руки Шин скользили по телу девушки, и каждое прикосновение было болезненным, грубым, лишённым той нежности, которой они когда-то делились по ночам. Она рвала ткань, оставляя на коже красные полосы от ногтей, сжимала так сильно, что на запястьях Йеджи проступали синяки — уродливые фиолетовые пятна, которые будут напоминать об этом вечере еще очень долго.

— Рюджин, умоляю, — Хван попыталась оттолкнуть ее ногой, но Шин перехватила ее лодыжку, заставив старшую потерять равновесие. Они обе упали на пол — Рюджин сверху, нависая, как хищник над жертвой.

— Сколько раз я умоляла тебя не уходить? — спросила младшая, и в голосе ее, помимо безумия, прорезалась детская обида. — Сколько раз я просила дать мне шанс? Ты меня не слушала, но теперь ты обязана меня слушать.

Она завела руки Йеджи над головой, прижимая их к полу одной ладонью, а пальцы другой скользнули под резинку ее домашних штанов. Старшая отчаянно замотала головой, пытаясь извернуться, но Рюджин сидела на ее бёдрах, не давая даже пошевелиться.

— Нет, нет, пожалуйста, — шептала Хван, и слёзы градом катились по ее щекам. — Рюджин, не надо, умоляю тебя.

Младшая даже не взглянула на нее. Она смотрела на собственную руку, исчезающую под тканью, и на ее губах блуждала странная, отрешённая улыбка. Первый палец вошёл внутрь Йеджи без предупреждения. Она была сухой, а Рюджин — грубой, и старшая вскрикнула, выгибаясь дугой, пытаясь сбросить с себя тяжесть чужого тела.

— Тише, тише, — Шин наклонилась, касаясь губами ее виска. — Тебе понравится, ты просто забыла, как это делать. Мы ведь делали это раньше, помнишь? Мы делали это так много раз.. Ты любила мои пальцы, просила меня не останавливаться.

— Это было давно, — захлёбываясь слезами, выдавила Йеджи. — Это было до того, как ты стала… стала такой. Пожалуйста, Рюджин, ты не такая. Я знаю тебя, ты не такая...

— Ты ничего обо мне не знаешь, — прошептала младшая и добавила второй палец.

Хван закричала — громко, с надрывом и хрипом, который вырвался из глубины лёгких. В крике не было ничего, кроме боли и отчаяния. Она дёргалась, извивалась, но младшая навалилась всем телом, прижимая ее к полу, вжимая лопатки в холодный ламинат, и от этого давления становилось еще страшнее. Пальцы внутри двигались быстро, жёстко, безжалостно, и каждое движение отдавалось внизу живота резкой, обжигающей болью.

Шин ощущала, как Йеджи сжимается вокруг ее пальцев, пытаясь вытолкнуть их, но только сильнее затягивая их внутрь. И это чувство контроля, абсолютной власти над телом, которое когда-то принадлежало ей полностью, пьянило, кружило голову, делало ее почти счастливой. Она ждала этого слишком долго.

— Посмотри на меня, — приказала Рюджин, и старшая послушно открыла мокрые, покрасневшие глаза, полные такого ужаса, что сердце Шин на секунду пропустило удар. — Ты моя.. даже когда ушла. Ты просто не знала об этом.

Она резко, почти с жестокостью, ввела третий палец, и Йеджи захрипела, запрокидывая голову назад, ударившись затылком о пол. Руки, которые когда-то обнимали младшую, теперь безвольно лежали по сторонам, а пальцы подрагивали, но не пытались оттолкнуть. Сопротивление угасло так же быстро, как и началось — тело Хван сдалось и приняло боль как неизбежность.

— Прошу, — старшая почти не говорила, она выдыхала слова вместе с воздухом, который с трудом проходил сквозь сжатое от ужаса горло. — Остановись, Рюджин, я не могу, это слишком больно, прошу тебя…

— Ты не можешь? — Рюджин улыбнулась, и в этой улыбке не осталось ничего человеческого – только удовлетворение и почти детская радость от того, что она наконец получила то, чего хотела. — А я могу, я могу все. Ты даже не представляешь, сколько я могу, когда речь заходит о тебе.

Шин ускорилась, вбиваясь в Йеджи пальцами с каждым движением, и та уже не кричала, а просто плакала. Ее тело больше не сопротивлялось — оно просто принимало боль, разрывающую изнутри.

— Помнишь, как ты стонала для меня? — шептала Рюджин, наклоняясь к уху Хван. — Помнишь, как ты говорила, что любишь меня? Теперь ты скажешь это снова. Скажи, что любишь меня, и я остановлюсь.

— Я… — голос Йеджи сорвался на всхлип. — Я не могу…

— Скажи! — младшая сжала пальцы внутри нее, и Хван выгнулась дугой от резкой, простреливающей боли. — Скажи, что ты моя.

— Я твоя, — прошептала старшая, и слова эти прозвучали как последняя молитва перед лицом неизбежного поражения. — Я всегда была твоей.. пожалуйста, остановись.

Рюджин выдохнула, замедляя движения, и почувствовала, как внутри неё разливается тепло — она наконец-то это услышала. Младшая медленно вытащила пальцы, и Йеджи содрогнулась от этого движения.

Шин опустилась на ее грудь, чувствуя, как быстро бьётся сердце старшей. Такое маленькое, испуганное, но все еще живое. Она провела рукой по волосам Йеджи, заправляя мокрую от пота и слёз прядь за ухо, и поцеловала ее в лоб.

— Я люблю тебя, — прошептала Рюджин, прижимаясь щекой к ее груди. — И я никогда тебя не отпущу. Ты теперь понимаешь это, да?

Но Хван не ответила, а просто смотрела в потолок и ждала, когда этот кошмар закончится. Даже когда младшая, наконец, поднялась, поправила одежду и вышла, оставив ключ на тумбочке, Йеджи продолжала лежать на полу. Сквозь разорванную одежду проступали красные полосы от ногтей Рюджин, синяки начинали расплываться лиловым цветом на запястьях, а внутри все еще пульсировала острая, унизительная боль, напоминающая о каждом пальце, который вторгся туда, куда не должны были проникать чужие руки.