Ветхозаветный роман

Роман Захара Прилепина «Тума» - первая часть эпопеи о Степане Разине, уже получил десятки, наверное, комплиментарных рецензий. При этом в потоке славословий несколько теряется сам текст – а некоторые отзывы и вовсе вызывают сомнение в том, что их авторы прочитали книгу от начала до конца. Меж тем роман этот безусловно заслуживает того, чтобы быть прочитанным. Даже при его вопиющей формальной несовременности. А может, как раз-таки из-за нее…

Да, первое впечатление от «Тумы» - не совсем понятно, для кого написан этот текст. С первых страниц – обилие диалектизмов, архаизмов и длинные диалоги на смеси разных языков – татарского, турецкого, сербского, польского… Перевод, данный в скобках, а не примечаниями – так себе уступка современному вкусу к облегченной литературе. Читатель, воспитанный лентами в соцсетях и фанфиками с приметами бульварности, которые сплошь и рядом прикидываются литературой уже в форме печатных книг, может и не продраться через подобное обременение. К тому же и драматургия романа не идет на поводу у современного «сериального» вкуса – действие разворачивается неспешно и построено в виде косички, переплетения из настоящего времени героя, где молодой Разин страдает в турецком плену, и флешбэков из прошлого, в которых разворачивается его детство, юность, мужание – и все это с подробными этнографическими зарисовками казачьего, крестьянского, купеческого, городского и монастырского быта эпохи. Роман обширен и во времени, и в пространстве, автор не соблюдает принципа единства времени и места действия, никак не облегчает читателю задач понимания и тем более не заигрывает с ним. Чувствуется, что и тема, и герой слишком важны для автора, чтобы идти на уловки.

Важность этого романа для Прилепина очевидна еще и в том, что это его первый, наверное, художественный текст, где протагонист не имеет черт автора, более того – самого Прилепина в этом тексте нет даже в виде характерных черт рассказчика. Это тот самый случай, где автор умирает в своем герое и в своей теме, как режиссер умирает в актере.

Конечно, в «Туме» присутствуют элементы авторского опыта, в том числе недавнего – например, в ощущениях возвращения переломанного Разина из небытия, где угадывается опыт собирания себя после ранений в теракте. Но это именно опыт, который автор дарит герою, растворяясь в нем – и, одновременно, отпуская героя, сознавая его иным и отдельным, как родитель принимает личность и самость подросшего ребенка.

Это новая ступень авторской зрелости – и новая для автора манера выстраивания отношений с читателем, который отныне должен не следить за приключениями полюбившегося типажа, автора-персонажа, а войти в новый для него, доселе незнакомый и не очень-то понятный и дружелюбный мир.

Что касается этого мира, – мира казаков и их традиционных противников: ногайцев, крымских татар, османов, - то мир этот юношески свеж и жесток. Прилепин, в качестве политического деятеля прослывший защитником «многонационалочки», в «Туме» дает картины, буквально, биологической борьбы русских за выживание во враждебном окружении и соседстве. Сцены торговли славянскими рабами и рабынями на рынке в Азове, описания изломанных судеб невольниц, с детства ставших средством удовлетворения низменных инстинктов, описания лютых казней попавших в плен казаков – в основном это посажение на кол, когда человеку в анальное отверстие забивают заостренный и смазанный маслом кол, а потом ставят его вертикально, и кол постепенно разрывает жертве внутренности под тяжестью тела, и мучения могут длиться не один день, под сладострастные визги обезумевшей от крови толпы – как гибель плененных казаков и русской «голутвы» при неудачном приступе Азова, когда османы разбили под стенами города целый сад казненных – все это заставляет кровь то застывать, то вскипать, напоминая цену, которую заплатил русский народ за собирание своих земель и само свое существование как общности.

Не идеализируя, впрочем, и казаков – которые в своих «поисках» - набегах на Крым и турецкое Причерноморье также берут «ясырь» - рабский полон, убивают не только мужчин, но и ненужных стариков, казнят славянских «побасурманившихся» отступников – писатель однозначно остается на стороне своего народа: не оправдывая жестокостей, он воспринимает их по-толстовски - как стихию и природный закон того ветхозаветного железного века.

Квинтэссенция подобного восприятия – месть Разина предавшим его в турецкий полон ногайцам, когда в результате дипломатической спецоперации главного героя и соратников (Разин, как бы сейчас сказали – полиглот, человек с природной способностью к языкам) союзные калмыки вырезают целый ногайский улус… И пало на их головы беззаконие их, - заключает автор после описания истребления не только воинов-ногайцев, но и стариков, жен и детей. Ногайцы, действительно, были одними из главных поставщиков «живого товара» на рабские рынки Азова и Кафы – при этом в рабство обращались не только русские пленники, но и представители народов Кавказа, Закавказья, сопредельных регионов, исповедавшие традиционные языческие культы или же христианство.

Линия защиты веры христианской, православной, миссию которой взяли на себя казаки не только донские, но и «черкасы» - запорожцы, проходит в романе красной линией. При этом противостояние с Речью Посполитой, закабалившей малороссов и насаждавшей униатство, в «Туме» лишь намечена – вероятно, эта сказка у автора впереди. Пока основной естественный противник казаков и вообще русских – кочевая степь и османы. Напоминая об этих страницах истории во всю мощь своего дарования, автор вольно или невольно попадает в рифму нынешних событий с хитроумной «многовекторностью» Турции и играющим мускулами Азербайджаном. И мысли после прочтения романа возникают, прямо скажем, тревожные.

Чего не хватило лично мне в этом подробном, ярком, интеллектуальном и очень тяжелом романе?

Не хватило духовного полета, открытого дыхания мысли и чувства за пределами биологических рамок человеческого существования. Не хватило, если угодно, Христа – не как боевого знамени народа в борьбе за существование, но как благой вести формирующейся в лоне еще античного в своей основе православия великой русской культуры, которая одна примиряет и донца, и черкаса, и татарина, и осетина, и калмыка – даже и без буквального исповедания Символа Веры она ложится поверх национальных и конфессиональных различий незримым покровом и проникает в души облагораживающим светом истины и милосердия.

Мир «Тумы» ветхозаветен в самом прямом смысле – око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь. Исторически это, скорее всего, достоверно – но современный автор не обязан ограничиваться восприятием эпохи действия своего текста; подобное ограничение сообщает миру безвыходность, которой и так многовато в отдельной человеческой жизни – и которая, по счастью, не свойственна великой русской литературе в лучших ее образцах.