Veritas et falsum

___________________________________________________

Дождь лил уже несколько часов и прекращаться точно не собирался. В такой момент было бы поэтично сравнить воду со слезами по утрате, но тот, за кого рыдало небо, уже не чувствовал абсолютно никаких эмоций.

В который уже раз в жизни Эдварда все идёт не по плану? Потерять отца, лишиться матери, чуть не угробить брата из-за самоуверенности, потом лишиться конечностей... Казалось, когда дом был сожжен, получилось избавиться от боли и ошибок, которые держали Элриков на пути к своей главной цели, но это даже близко не стало равноценным обменом.

Терять было уже просто нечего. Последняя битва привела к тому, что Эдвард лишился самого дорогого — брата. Оставалось ждать только собственной смерти.

* * *

— В чем дело? Ты же хотел это видеть.

— О-о-отец...

Дальше все было как в тумане. Эдвард слышал, как Данте рассказывает об Энви, но просто не знал, как реагировать. Кулак так и завис над лицом... брата? врага? гомункула, жизнь которого была ничуть не проще, чем у самого Эдварда.

—... и тогда он меня бросил. Теперь ты понимаешь, почему я его ненавижу?

Движение заняло пол секунды, не больше. Энви принял любимый облик и хотел рассправиться с ненавистным напоминанием об отце навсегда. Эдвард не мог его винить за это, более того, был даже готов встретиться с вратами Истины во второй раз, но судьба и дурацкие рефлексы решили иначе.

— Нет! — воскликнул Эд и хлопнул в ладоши. Избежать рокового удара удалось, но в голове резко всплыли слова Данте — философский камень был активирован, и что могло случиться, не знал никто.

А случилось... по сути ничего. Город уничтожен не был, Данте, которая пыталась сбежать, съел Глаттони, Энви просто исчез куда-то, а Эдвард остался в комнате один.

Тогда он впервые и осознал, насколько беспощадна вселенная. Нестабильность философского камня и алхимия привели к тому, что тело просто не выдержало. Печать, скреплявшая душу Альфонса с доспехами, начала выжигать сознание мальчика изнутри.

Эдвард помнил, как пытался запустить реакцию, как умолял вернуть брата, как был готов отдать, что угодно, даже свою собственную жизнь, но на просьбы не ответил никто. В ту секунду детство Эдварда закончилось окончательно. Великий закон Равноценного Обмена, который он считал столпом мироздания, оказался пустышкой, детской сказкой, придуманной трусливыми людьми, чтобы не сойти с ума от ужаса. Мир ничего не возвращает. Мир просто забирает. И теперь, оставшись один, Эдвард больше не видел причин делать следующий вдох.

* * *

«Почему тело такое слабое, но такое сильное, это раздражает!»

Порты на правом плече воспалились и уже начали гнить. Забавно осознавать, что автоброня, которая могла сломаться от любой мелочи, держалась так хорошо и не поддавалась обычным манипуляциям. Но Эдвард не сдавался и продолжал ковырять стык между металлом и кожей отвёрткой. Сначала брызнула сукровица, потом потекла темная, горячая кровь, смешиваясь с дождевой водой. Физическая боль была острой, ослепляющей, но она была предсказуемой. По крайней мере, здесь правила работали: ты втыкаешь железо в плоть — тебе больно. Не то что в жизни. В жизни ты отдаешь всё до последней капли, стираешь душу в порошок, чтобы спасти брата, а мир просто забирает его. Без обмена. Без причины. Просто потому что может.

«Для чего это вообще было нужно?!» — думал Эд, пробивая руку снова и снова. Ещё немного, и должны сломаться кости, тогда начнётся сепсис, и придёт долгожданная смерть. Альфонс бы не хотел этого, но его уже никто не сможет спросить.

— Ну и убожество! — раздался сзади голос, полный яда.

Эдвард даже не поднял взгляда. Он знал, что из завесы ливня сейчас выйдет столь надоевшая фигура с волосами, похожими на пальму. Энви...

— Ну же коротышка, посмотри на меня, — заканючил Энви. — Или ты захочешь поговорить кое-с-кем ещё?

Зависть тут же сменил облик, через секунду на Эдварда смотрел уже Альфонс. Его вид что-то кольнул в груди Эдварда, но чувство быстро сменилось пустотой.

— Брат... — прохрипел доспех голосом Ала, но в нем слышалась отчетливая нотка издевки. — Зачем ты оставил меня там? Знаешь, как там темно? Ты ведь сожрал меня своей алхимией, Эд. Ты просто мясник.

Эдвард даже не вздрогнул. В душе уже не было привычной ярости, не было криков, не осталось сил даже для слез. Только бесконечное, глухое ничто. Кончик отвертки продолжал механически ковырять плечо.

— Да, — тихо, почти беззвучно выдохнул Эдвард, глядя прямо в пустые глазницы доспеха. — Я мясник. И я сдохну здесь.

Энви лишь скривился и вернул прежний облик. Скучно играть с игрушкой, которая уже сломана, но Данте новых никогда не покупала, поэтому Зависть с большой радостью пользовался и сломанными вещами, пока те окончательно не разваливались.

— Ску-у-у-учно, Стальной коротышка. Где твоя ярость, где упрямство? Ты готов был убить у меня за шутки про рост, а теперь просто сидишь и даже не попытаешься отомстить за то, что случилось с твоим братом? Ведь по сути я его убил.

Эдвард зажмурился, словно пытался бороться с теми чувствами, которые ещё оставались в его душе, сжал отвёртку почти до хруста, но ничего не сделал, даже перестал ковырять плечо и опустил руку на землю.

— Я виню только себя...

— Как скучно! А я ненавижу скуку, — Энви подошёл вплотную и с силой наступил на руку Эдварда. Раздался отчетливый хруст, отвёртка выкатилась на землю. — Что, даже сейчас ничего не сделаешь?

Эдвард медленно перевернул руку ладонью вверх. Пальцы были сломаны, из-под ногтей шла кровь, но он нашел в себе силы протянуть эту руку Энви.

— Убей меня, — прохрипел Эд. — Ты же ненавидишь отца. Ненавидишь меня за то, что во меня есть его кровь. Ну так давай. Сделай это. Горло перережь. Вырви сердце. Мне плевать. Облегчи себе жизнь.

Энви долго смотрел на окровавленную ладонь. На его лице отразилась целая гамма эмоций — от брезгливости до дикой, болезненной зависти. Он резко схватил Эдварда за воротник куртки, рывком поднял его, впечатывая спиной в кирпичную стену так, что у Эда перехватило дыхание, и приблизил свое лицо вплотную.

— Быстрая смерть? Тебе? — Энви почти смеялся, но его глаза оставались мертвыми. — Ты слишком много о себе думаешь, мелкий ублюдок. Быть убитым мной — это слишком большая честь. Твой папаша бросил меня гнить, и я смотрел, как он строит из себя святого. А теперь я буду смотреть на тебя. Я хочу видеть, как ты опустишься на самое дно. Как ты заразишься этой грязью, как станешь жрать помои и выть от бессилия. Я буду сидеть рядом и жрать твое отчаяние ложками. И мне так хочется вперед, Стальной... Я хочу видеть твой финал. Но я не возьму твою жизнь сейчас. Ты сгниешь сам. Иди, братец, — Энви разжал пальцы, и Эдвард снова рухнул на землю. — Попробуй умереть. Посмотрим, как у тебя это получится.

* * *

Лиор встречал беглецов запахом дешёвого спирта, палёного карбида и гниющего машинного масла. Звучит как идеальная декорация для книги, но жить в нем стало практически невозможно — после восстания город так и не оправился. Эдвард шёл по узким улицам нижнего яруса, волоча за собой потяжелевшую, заклинившую ногу. Каждый шаг отдавался в воспалённом плече пульсирующей болью, но душа у Элрика была заполнена только тупой, изнуряющей апатией.

Ему хотелось стать частью этой грязи. Раз уж мир выплюнул Альфонса — чистого, доброго ребёнка, последнего, кто заслуживаю такой ужасной жизни и такой несправедливой смерти, — значит, чистоте здесь было не место. Эдвард хотел стереть из себя всё, что напоминало о прежнем «Стальном алхимике».

Погрузившись в мысли, Эдвард завернул в подвал под бывшим складом снабжения. В полумраке, едва разгоняемом коптящими керосинками, на грязных матрасах валялись люди. Эдвард упал на свободный угол полусгнившего дивана. Его бил озноб. Наверное, не стоило выбирать столь долгий и изнурительный способ умереть, но выбора уже не оставалось.

— Эй, малец, — из темноты выплыло опухшее, покрытое язвами лицо местного дельца. — Принёс чего? Или просто сдохнуть пришёл? На «Стального» ты уже мало похож. Скорее на ржавый лом.

— Дай мне... красного, — хрипло выдавил Эдвард, протягивая левую руку. — Самого грязного. Бутореного. Давай.

Делец оскалился, демонстрируя чёрные десны, и выставил на ящик заляпанную стеклянную пробирку с мутной, багровой жидкостью. В ней плавали хлопья нерастворённой сурьмы.

— Бабки вперёд, герой. Или снимай свою жестянку. За титановый шарнир я тебе три таких куба выкачу. Всё равно он тебе без надобности.

Эдвард молча потянулся к плечу здоровой рукой, пытаясь нащупать крепёжные болты. Ему было плевать. Пусть режут по живому. Если отрежут автоброню, то может жизнь сразу и закончится, и он истечёт кровью прямо здесь, на этих заплеванных досках. Организм, привыкший к тяжёлым нагрузкам и жёсткой армейской дисциплине, отчаянно сопротивлялся распаду, и это бесило Эда сильнее всего.

— Какая дешёвая драма, — раздался девичий смешок с соседнего матраса.

На койке, лениво подперев голову рукой, лежала молодая женщина в потрёпанном платье. Однако спустя секунду её лицо изменилось, кожа сразу подтянулась, а черты заострились, представляя подвалу лик Энви. Гомункул сидел среди стонущих, умирающих наркоманов с видом изящного аристократа, который заехал в город по работе.

— Ты посмотри на него, — Энви поднялся, легко ступая между лежащими телами и забрал бутылек. — Стальной алхимик, гордость государственного войска, выпрашивает крысиный яд у привокзального отребья. Эдвард, малыш, ну неужели твоя фантазия закончилась на этом?

Продавец испуганно дернулся, инстинктивно почувствовав исходящую от Энви смертоносную, неестественную ауру, и попытался отползти в тень.

— Верни... — Эдвард рванулся вперёд, но сломанная автоброня ноги подвела его. Скрежетнув, сустав заклинило окончательно, и Эд кулем повалился на грязный пол, ударившись лицом о край ящика. — Энви, сука... отдай. Тебе-то что? Сиди и смотри, ты же хотел.

— Я хотел смотреть, как ты ломаешься, а не играешь в даму русской классики, — выплюнул Энви. — Эти отбросы не имеют права прикасаться к сыну Хоэнхайма. Это моя привилегия.

— Слышь, баба или кто ты там... вали отсюда, пока жива, это мой притон... — делец сдуру решил вытащить из-за пазухи ржавый армейский тесак.

Энви зарычал как раздраженный ребёнок. Правая рука мгновенно удлинилась, превращаясь в гибкий клинок с тремя лезвиями на конце. Один короткий взмах — и голова торговца с глухим стуком покатилась по земляному полу, оставляя за собой широкий жирный шлейф крови. Наркоманы, которые ещё минуту назад едва могли шевелиться, в панике поползли к выходу, цепляясь друг за друга и захлёбываясь собственным криком. На полу образовалась давка.

Энви равнодушно вернул руке человеческий вид, перешагнул через бьющийся в судорогах труп и плеснул багровую жидкость из пробирки прямо на лицо Эдварда.

— Ну как? Заразился? — Энви наступил подошвой на затылок Эда, слегка вдавливая его лицо в окровавленные доски. — Полегчало? Знаешь, почему ничего не получится, Стальной? Потому что ты внутри всё ещё пытаешься остаться правильным. Ты ищешь наказания. Ты хочешь, чтобы тебя осквернили, чтобы искупить вину перед своим никчёмным братиком. Но мир — не алхимическая формула. Здесь нет судей. Есть только я. И я говорю тебе: ты будешь жить в этом дерьме столько, сколько я захочу.

Эдвард не пытался скинуть его ногу. Он просто лежал лицом в чужой крови, чувствуя, как химикаты жгут кожу, и тихо, хрипло смеялся. Это был страшный, сухой смех сломленного ребёнка.

— Всё бесполезно... — прошептал Эд в половые щели. — Никто не берёт. Даже эта дрянь не берёт...

Энви резко убрал ногу, брезгливо вытирая подошву о диванную обивку.

— Поднимайся, малявка. В Лиоре скучно. Пойдём поищем место получше. Возможно, я дам тебе умереть, если способ будет интересным.

— Я даю тебе возможность убить меня, но ты её не берёшь. Но я не хочу жить. Хорошо, если ты не хочешь меня убивать, хотя я сомневаюсь, дай убить меня хоть чему-то, пожалуйста...

— Ещё рано, коротышка, тебе пока идёт быть полудохлым.

* * *

За те несколько часов, что Эдвард провел вместе с Энви, алхимик был готов признать: хуже жизни могут быть только издевки Зависти...

Эдвард стоял на самом краю обрыва пятого этажа главного сборочного цеха. Шаг вперёд — и его встретит пустота, заполненная серым туманом и торчащими внизу стальными балками.

Металлическая нога больше не слушалась, шарнир намертво заклинил после Лиора, и Эд просто волок её за собой, как тяжёлое ядро. Всё его тело было сплошным очагом боли: сломанные пальцы онемели полностью и просто не шевелились, кожа на плече дошла до стадии некроза, а в лёгких клокотал влажный кашель после часов под ливнем.

— Ну давай. Сигай, — лениво донеслось из-за спины. Энви сидел на полуразрушенной бетонной балке, покачивая ногой. В руках он держал яблоко, откусывая от него с мерзким, сочным хрустом.

— Есть шанс не умереть и ограничиться только царапинами... — прохрипел Эдвард, глядя вниз. Голос почти пропал, превратившись в сипение. — А выше в этом городе ничего не построили.

— О, цитируешь свои тайные мысли? Трогательно, — Энви швырнул огрызок вниз. — Только учти, фасолина, физика — сука жестокая, похуже алхимии. Твоя подружка сделала эти протезы слишком хорошо. Ты просто вобьёшь эти собственные железки себе в брюхо, потому что сталь тяжелее пустой головы.

Эдвард не ответил. Он просто закрыл глаза и сделал шаг вперёд.

Механика автоброни сработала именно так, как и говорил гомункул. При падении на груду строительного мусора протез ноги принял на себя основной вес. Но сила инерции была слишком велика — жутким, влажным хрустом стальные штыри портов порвали живую плоть бедра и вылетели наружу, пробив кожу изнутри. Сустав смялся, ломая тазовую кость. Правая рука-протез согнулась в обратную сторону, вывернув плечевой сустав.

Эдвард не закричал. У него просто не осталось воздуха. Он лежал на битом кирпиче, широко раскрыв рот, из которого толчками текла густая, тёмная кровь. Земля под ним стремительно окрашивалась в багровый цвет. Это было не просто больно — это было унизительно. Тело отказывалось умирать.

Через секунду рядом раздался тяжёлый всплеск лужи. Энви подошёл ближе. На его лице не было ни капли жалости, только холодное, слегка детское любопытство. Он опустился на корточки, схватил Эдварда за воротник изодранного красного плаща и резко перевернул на спину. Эд судорожно всхлипнул, из глаз брызнули слезы.

— Ну что, не вышло? — Энви оскалился. — Какая жалость. Может, попробуем верёвку? Ах да, ты же пробовал утром на вокзале. Провода связи порвались под твоим весом. На пруду тебя вытащили патрульные, потому что твоя железка тащила тебя на дно, как якорь, и ты слишком громко пускал пузыри.

— Ты сам меня и вытащил! — возмущённо прохрипел Эдвард.

— Ну я же не был в своём настоящем облике. Ты сам говорил, что я могу только красть чужие образы.

— Где Истина?! — захлебываясь кровью, прорычал Эдвард. — Где этот ваша Истина?! Где закон?! Если есть Равноценный Обмен, почему я не могу обменять свою жизнь на его?! Почему меня никто не берёт?! Я отдаю... я всё отдаю, слышишь?! А он не берёт!

Энви вдруг изменился в лице. Издевательская ухмылка исчезла, уступив место глухой, первобытной ярости. Он резко замахнулся и наотмашь ударил Эдварда по лицу. Голова Эда дернулась, пара зубов со звоном вылетела на бетон.

— Заткнись! Заткнись, мелкая ты тварь! — Энви схватил Эда за горло, прижимая к земле и перекрывая остатки кислорода. Его ногти превратились в длинные чёрные когти, вонзаясь в шею мальчика. — Ты смеешь скулить? Ты, у которого была человеческая душа? Была мать, которая тебя любила? Был брат, который пошёл за тобой в самый ад?! Мой отец... наш отец, Хоэнхайм... создал меня из трупа своего первого сына и выбросил в канаву! — выплюнул Энви, и в его голосе впервые послышались слёзы бессильной злобы. — Я родился монстром! У меня нет души, я застрял в этом состоянии навсегда! Я вечно буду крутиться в этой петле как послушная юла! А ты валяешься здесь, имея всё это, и добровольно швыряешь свою жизнь в помойку, потому что мир оказался чуть сложнее твоих детских книжек по алхимии?!

Энви ударил Эда ещё раз, сломав нос.

— Быть живым не хочешь, Стальной? Так стань мёртвым! Но ты не смеешь сдаваться перед какими-то железяками! Если ты подохнешь как трус, это будет значить, что Хоэнхайм создал кого-то ещё более никчёмного, чем я. А я этого не допущу. Поднимайся, ублюдок. Поднимайся и живи с этой болью, как живу я!

Энви резко разжал пальцы и поднялся на ноги. Его трясло. Опомнившись, Зависть отвернулся, не желая показывать своего лица, и зашагал прочь, растворяясь в ржавых конструкциях завода.

Эдвард остался лежать в луже собственной крови. Слова гомункула жгли сильнее, чем все полученные раны. Впервые за долгое время в сознании что-то хрустнуло — чище и громче, чем ломающиеся кости.

Гомункул был прав. В своей слепой, эгоистичной жалости к себе Эдвард едва не совершил главное предательство. Ал отдал всё, чтобы сохранить его жизнь. А Эд просто пытался выкинуть этот подарок в сточную канаву, потому что правила игры оказались слишком жестокими. Попытка умереть была трусостью. Это был побег. Если он продолжит гнить заживо, он действительно превратится в Энви. В вечное, злобное, пустое существо, застрявшее в петле собственной ненависти.

«Нет», — подумал Эдвард. Сухой кашель разорвал грудь, изо рта выплеснулась порция багровой пены. — «Я не стану таким. Равноценного обмена нет. Мир уродлив. Но я всё ещё человек. И я буду идти вперёд, даже если мне придётся ползти на брюхе».

Эдвард глубоко вздохнул, зажмурился и с силой соединил ладони. Хлопок. На одной лишь чистой, яростной воле к жизни, пространство вокруг него взорвалось каскадом синих молний.

Когда реакция утихла, Эд тяжело рухнул вперёд, опираясь на заново пересобранную, гудящую от перенапряжения правую руку. Автоброня встала на место. Не идеально, со скрежетом, но она держала вес.

Шатаясь, цепляясь за куски арматуры, Стальной алхимик медленно поднялся на ноги. Он выглядел как живой мертвец, но в глазах больше не было пустоты. Там горел холодный, взрослый, упрямый огонь.

Быть живым ему не шло. Но он собирался жить. Скорее вопреки. Скорее наоборот.

Эдвард развернулся и, тяжело прихрамывая, волоча правую ногу, шагнул в сторону выхода с заброшенного завода. Каждый шаг давался с трудом, но он шёл вопреки всему.

— Куда ты собрался, Стальной? — негромко, но отчётливо спросил Энви, выходя из тени прямо под холодные струи дождя. — Думаешь, я так просто отпущу свою лучшую игрушку? Ты теперь по гроб жизни обязан развлекать меня.

— Мне плевать, Энви. Иди куда хочешь. Хочешь смотреть, что будет дальше? Смотри. Только я больше не лягу в грязь.

Энви тихо фыркнул, засунул руки в карманы и не спеша зашагал следом, держась на расстоянии нескольких метров. Две одинокие, истерзанные фигуры — покалеченный человек, потерявший всё, и монстр, у которого никогда ничего не было, — медленно уходили прочь от мёртвого завода, растворяясь в серой, беспросветной дымке Централа.