Вересковое поле

— Да с чего ты это взяла?

На этот раз Винсенте не позволяет ей отвернуться. Его пальцы мягко, но уверенно обхватывают её подбородок, приподнимая опущенное лицо. Ветер треплет полы плаща, гонит по полю сухие волны вереска, и в этом движении есть что-то тревожное. На него смотрят серые глаза, затуманенные слезами. Винсенте чувствует, как от этого взгляда желание обнять Кассандру бьётся внутри слишком резко. И лишь годами вышколенное самообладание удерживает его от такого жеста.

— Потому что…

Губы девушки размыкаются не сразу. В шуме вереска и свисте ветра её голос едва различим.

— …я ошибка.

Она сглатывает.

— Всё, к чему я прикасаюсь, рано или поздно рушится.

Винсенте выпрямляется, заставляя себя выглядеть спокойным.

— Ты сейчас очень расстроена, — говорит он ровно. — Потому и видишь всё в искажённом виде. Не всё так…

— Но это правда! — она срывается, и в этом вскрике больше усталости, чем злости. — Меня боятся, ненавидят — и поделом. Кто вообще способен полюбить такое… — она запинается, — такое страшное создание? С таким даром?

Черты лица детектива неожиданно смягчаются.

— О. Эти суждения, сеньорина, — он качает головой, — стоит отбросить. Опасно так говорить. Ведь может найтись кто-то…

Его взгляд невольно скользит ниже — тёмная помада почти стёрлась, дыхание сбивчивое, горячее. Большой палец осторожно касается контура нижней губы, медленно проводя по нему — нежно, почти невесомо.

— …кто дерзнёт попробовать, — заканчивает он, не вполне осознавая, как склоняется к ней всё ближе. А Кассандра не отстраняется.

Между ними устанавливается странная, плотная тишина. Напряжённая, как предгрозовой воздух. Щёки Кассандры вспыхивают жаром, поднимающимся откуда-то из груди, и она вдруг понимает: такого взгляда на себе она ещё не знала. Тем более — от Винсенте, всегда сдержанного, вечно строгого и хладнокровного. Сейчас он смотрит пристально, выжидающе. И — пугающе тепло. Мысль о том, что со стороны они, должно быть, выглядят неправильно, почти неприлично, мелькает и тут же тонет в этом взгляде, не успев оформиться.

— Как же я пойму? — шепчет она, невольно подаваясь навстречу и не отрываясь от тёмных глаз.

— Полагаю, весьма просто.

Его взгляд медленно очерчивает линию её подбородка, шеи, возвращается к глазам. Винсенте всё ещё колеблется — ровно до той секунды, пока Кассандра сама не решает за них обоих. Прежде чем очередная мысль успевает испугать её окончательно, она резко, почти отчаянно притягивает его за ворот рубашки и прижимается губами к его губам.

Целуется она неумело, зажмурившись и ожидая отповеди, отстранения, холода. Но вместо этого… Он отвечает, уверенно и мягко. Поцелуй становится глубже, теплее, опаснее, чем ей когда-либо грезилось в смутных мечтах. Руки Винсенте ложатся ей на талию, притягивая ближе, и в следующее мгновение она чувствует его сердцебиение своей грудью — ровное, сильное. Её собственное сбивается, старается подстроиться под этот ритм. Мысли Кассандры рассыпаются, как падающие звёзды.

Почему не кончается воздух.

Почему он ответил.

У поцелуя есть вкус — табака и мяты.

Когда их губы наконец разъединяются, оба дышат так, будто вновь бежали через вересковое поле. Первой нарушает молчание Кассандра, осознавая, что поцелуй закончился, но объятия — нет.

— А… — ей приходится прочистить горло, — что теперь?

Вопрос падает между ними неловко и глупо, и она тут же этого пугается. Винсенте смотрит на неё — и она с облегчением видит улыбку.

— А чего бы ты хотела?

Тёплое, доверчивое чувство разливается внутри, мешая думать. Медиум всё же собирается с мыслями.

— Чтобы ты сказал… что между нами.

— Разве это не очевидно? — он мягко укутывает её плащом, и только теперь она понимает, что дрожит. — Ну хорошо, мадемуазель. Вы мне нравитесь. И я в вас влюблён. Как мы оба поняли — взаимно.

От смущения она молча утыкается лицом в его рубашку, опасаясь, что иначе просто вспыхнет. И одновременно чувствует себя настолько счастливой, что это ощущение пугает своей новизной. Они долго молчат, слушая сухой шелест вереска, кутаясь в один плащ, который для Кассандры давно стал чем-то вроде убежища — от дождя, от холода, от мира. Теперь к этому волшебному плащу прилагается его хозяин. Это всё ещё непривычно. Странно.

Но удивительно правильно.