Вены-реки-руки
Упаковать всю свою жизнь в чемоданы оказалось несложно. Сложнее было определиться с тем, что конкретно — вся твоя жизнь. Илья плохо понимал, как минимум потому, что мир в его голове, в котором он жил, сильно отличался от того, с чем он сталкивался в реальности. В его мире была электронная музыка, цветущая сакура, громкий смех и коллекция любимых аниме-фигурок. Реальность же встречала его часом пик в метро, русским рэпом, играющим из каждого угла, унылыми лицами прохожих и серой стеной надоевшего университета. Именно поэтому он принял решение отчислиться. Родители, конечно, были не в восторге, но Илья быстро успокоил их тем, что обменял местную шарагу на престижный американский университет, где он точно добьётся высот. Отец согласился быстро, для него выгода была очевидна. Мама лишь тихо повздыхала в трубку, ничего не сказала, но точно поняла, что за решением уехать в другую страну стояло что-то большее, чем простое желание стать успешнее — с той оговоркой, что за успехом-то Илья никогда и не гнался. Он считал, что успешным можно стать в любом деле, если достаточно сильно его любишь, и мама совершенно не верила, что её сын настолько любит экономику, чтобы перекраивать под неё всю свою жизнь.
Илья и сам не верил, но упорно уверял себя, что делает всё это только ради светлого будущего и отцовской гордости. И совершенно не потому, что запутался сам в себе. Запутался, какую песню добавлять в плейлист следующей. Запутался, что заказать на очередных посиделках с одногруппниками в баре. Запутался в том, что ему нравится. Запутался в том, кто ему нравится.
* * *
Преподавателям Илья пообещал отходить последнюю неделю семестра, всё равно ведь не день в день в Америку улетает, а преподаватели его любили — несмотря на усталость от университета, Яцкевич был одним из подающих огромные надежды и делающих большие успехи в учёбе. Поэтому когда он появился на парах в субботу раньше, чем преподаватель открыл аудиторию, никто не удивился.
— Ты точно решил? — спросил у него Лёша, особой страстью к учёбе не отличающийся, но явившийся вместе с Ильёй пораньше, чтобы провести с другом последние его часы в городе.
— Точно. Я уже заявление подписал. В деканате знают, что я сегодня последний день. Пожелали успехов за рубежом, — ответил парень без особого энтузиазма, смотря куда-то под ноги.
Лёша ничего не ответил, только мотнул головой и похлопал его по плечу. Пусть Илья сам обжигается своими решениями, всё равно переубедить его не получится — если он что-то решил, значит, решил наверняка.
— А Саше сказал?
— Зачем? Я не думаю, что он настолько дорожит нашей дружбой, чтобы не пережить мой отъезд, — развёл руками Яцкевич. Речь шла о Саше Ермолаеве, его друге с факультета психологии, с которым они познакомились на университетской тусовке, когда Саша спорил с каким-то одногруппником, что сможет зачитать любой альбом Оксимирона наизусть.
Он и правда смог, но Илья тогда пару раз поправил его, когда Ермолаев на пару секунд путался в словах. Именно с этого началось их общение, плавно перетёкшее в «ты до скольки сегодня?», кофе в кофейне недалеко от университета и ночные поездки по городу в старенькой Сашиной машине. А потом — уже исключительно для Ильи — всё это перетекло в трясущиеся после их встречи руки, звонки посреди ночи, когда снова накрывало неожиданной паникой, в совместный просмотр всякой ерунды, и самое страшное — в доверие своего стеллажа с фигурками, которые Саша трогал с особой осторожностью, почти благоговейно, что только портило ситуацию для Ильи, лишь сильнее укореняя зерно его чувств в груди.
Именно поэтому и бежал — от себя, от него, от них. Нет, разумеется, Илья не считал это чем-то неправильным — Лёша, вон, с Парадеевым встречается, и он счастлив, и Илья за них рад, поддерживает, с удовольствием выслушивает. Никакой неприязни, в общем, не испытывает. Он не считал это неправильным для всех, кроме себя. Сам он обязан стать успешным бизнесменом и предпринимателем, как отец, жениться через пару лет, завести семью, детей и обеспечить родителям счастливую старость.
Поэтому он живёт неправильно. Не по плану. Не по плану влюбляется не в девушку. Не по плану не хочет заниматься экономикой. Не по плану мечтает о собаке вместо детей. Именно от этого и бежит. Глупо, наверное, бежать от всего этого в «прогрессивную» Америку, где примеры счастливой жизни однополых пар будут преследовать его похуже, чем Сашка с Лёшей, но там хотя бы не будет Ермолаева.
Именно поэтому Илья ничего ему не говорит. Не говорит, что сегодня после пар заедет в квартиру отдать ключи арендодателю, не говорит, что уже собрал чемоданы, не говорит, во сколько поезд домой, не говорит, что больше не вернётся. Да Саша и не спрашивает. Не спрашивает, почему Илья всё реже отвечает на сообщения, не спрашивает, почему они почти не видятся в последнее время, не спрашивает, отчего Илья так хмурит брови, когда они всё же встречаются. И Илья ему благодарен, потому что отвечать на все эти вопросы он бы не выдержал — передумал бы уезжать, не сдержался бы, не смог бы отпустить, не смог бы не заплакать.
* * *
— Может, всё же, скажешь ему? — Не унимается Лёша к концу учебного дня. Они досиживают последнюю пару — какую-то нудную потоковую лекцию с пожилой преподавательницей, категорически отрицающей любую технику, микрофон в том числе, поэтому её экономический гундёж разбирает, дай бог, два первых ряда аудитории.
Илья не слушает ни её, ни Лёшу. Потому что говорить не собирается.
— Если потом спросит, скажу, что в Америке. Сейчас не буду, — отрезает он и кладёт голову на стол, словно пытаясь провалиться сквозь него.
— Ну и придурок ты, — фыркает Деревяшкин. — У него, может, ч. . .— Он тут же осекается, прикусывая язык, и замолкает, подбирая новые слова. — Он, может, переживает за тебя!
— Не выдумывай, Лёх. Он переживает, что я больше не дам ему фигурки мои лапать, на меня ему всё равно, — безынициативно подаёт голос Илья, всё ещё бурча куда-то в стол. Не желая больше разговаривать с Лёшей, слишком точно бьющим по его слабым местам, Илья поплотнее затыкает уши наушниками, включая какую-то завирусившуюся песню из тиктока, которую теперь слушает каждый раз, когда настроение особенно мерзотное.
Вены-реки
Вены-реки-руки
Реки вечной любви
Реки вечной разлуки
Реки вечной мечты
Реки вечной печали
Что ж вы, реки, любовь
От меня прочь умчали?
* * *
Дальше всё идёт спокойно — Илья приезжает в ставшую родной за пару лет квартиру отдать ключи хозяину, приятному мужчине средних лет, который с грустью отмечает, что теперь вряд ли найдёт такого же опрятного и надёжного арендатора, но желает Илье успехов и уверяет, что если он когда-нибудь решит вернуться обратно, он с радостью предоставит ему эту же квартиру. Парень благодарит его, пока выслушивает эти трогательные речи, благодарит, пока тот помогает вынести чемоданы и сумки, которых оказалось неприлично много для одного Ильи, благодарит даже тогда, когда садится в такси. Лишь в машине он наконец выдыхает. За окном — промозглая, влажная зима. Снег тает почти сразу же, как падает, отчего все дороги покрыты месивом из воды и грязи, лишь сильнее нагоняя тоску.
Пока они едут, парень замечает, что становится холоднее — водитель посильнее выкручивает подогрев салона, а снег вдруг становится неожиданно сильным и, в представлении Ильи, жёстким. «Символично», — думает Яцкевич и утыкается лбом в стекло, словно примерзая к нему.
* * *
— Что значит «уехал»? Куда? Во сколько? — Саша носится по квартире, на ходу хватая карты, наушники и ключи. На лету впрагиывает в ботинки, прислоняя телефон к уху плечом. Ему только что позвонил Лёша, неизвестно откуда взявший его номер. Да, пусть неправильно, но он не мог смотреть, как его друг ломает свою жизнь лишь из-за того, что слишком боится надавить, слишком боится настоять, слишком боится сделать хорошо себе, а не другим. Именно поэтому сейчас он диктует Ермолаеву всё — куда уезжает Илья, во сколько у него поезд, как быстрее доехать, и умоляет ничего не говорить про то, что он звонил. Саша пропускает половину мимо ушей, потому что в голове набатом бьёт мысль: ещё чуть-чуть, и он потеряет Илью навсегда.
Он бежит. Бежит до метро, внутри чуть ли не перепрыгивает турникеты. Бежит по эскалатору сначала вниз, запрыгивая в закрывающиеся двери поезда, потом бежит вверх на выходе, который оказывается непозволительно долгим, потому что эскалаторов на пути целых два. Бежит, чуть не выходя в неправильную дверь, но быстро соображает и бежит уже в нужном направлении. Подбегая к зданию вокзала, на ходу вытаскивает содержимое карманов, чтобы меньше провести на досмотре. Бежит в сторону путей, попутно высматривая на табло, на каком пути стоит поезд Ильи.
Колючие снежинки царапают щёки и норовят залезть в глаза, застилая вид, но Саша не обращает внимания. Он выглядит сейчас так нелепо — в расстёгнутой куртке, спадающей с одного плеча, с растрёпанными ветром волосами, с раскрасневшимися то ли от бега, то ли от мороза щеками. Но ему так всё равно. Он бежит, высматривая знакомую макушку среди, казалось бы, бесконечного потока пассажиров, хотя, на самом деле, людей было не так уж и много.
— Илья! — Кричит Саша, надеясь так облегчить свои поиски. — Илья!
Ему абсолютно всё равно, что на него оборачиваются практически все — пассажиры, проводники, встречающие и провожающие. Ему всё равно, потому что среди них нет его.
— Илья! — Кричать, пока бежишь, тяжело, но Саша не сдаётся, добегая почти до конца платформы. — Илья! . . — Выдыхает он, когда видит парня, подающего документы для сверки у входа в вагон.
Илья оборачивается прям так — держа одной рукой чемодан, другой паспорт. Поворачивается инстинктивно, почти болезненно резко, как будто ждал, но не верил, что всё же дождётся.
Чемодан с глухим стуком падает рядом с другими вещами, а паспорт теперь держит чему-то улыбающаяся проводница. Сам же Илья делает всего несколько шагов перед тем, как оказаться зажатым в тёплых объятиях.
— Почему ты ничего мне не сказал? Ты мог хотя бы написать! Почему ты не сказал, что отчислился? Да чёрт с ним, почему ты не сказал, что решил сбежать?! — Ермолаев вываливает это всё куда-то Илье в макушку, прижимая его к себе всё крепче, словно это могло что-то изменить.
Илья сначала молчит, почти убаюканный чужим теплом, а потом вдруг отстраняется словно ошпаренный.
— Да потому что, Саш! Потому что ты бы захотел всё решить. Ты же всегда такой! Всё решить, всё починить, всё исправить. А этого всего уже не исправить, Саш. Не исправить, что мне не нравится быть экономистом, не исправить, что я не хочу жить так, как жаждут того родители, не исправить, что я бегу от тебя, потому что, блять, почти сломал свою жизнь ради тебя, Саш!
Саша застывает, и Яцкевич не может считать, какую эмоцию он сейчас видит. Саша не злится за сказанное, не обижается, но словно глубоко о чём-то задумывается. Илья готов поклясться, что почти видит, как что-то в чужой голове переставляется с места на место, меняется и перестраивается. Спустя двадцать секунд такого молчания, которые показались Илье вечностью, Саша вдруг, неожиданно для Ильи, ничего не говорит, но морщины задумчивости на его лбе разглаживаются, а лицо приобретает самое спокойное и расслабленное выражение на свете. Саша ничего не говорит, лишь хватает Илью за руку и мягко целует, сцеловывая упавшие на чужие губы снежинки. Целует и свободной рукой смахивает проступившие на глазах слёзы.
— Я люблю тебя, Лиль, — наконец говорит он, отстраняясь. — Не уезжай. Без тебя ебано.
А Илья продолжает плакать. Потому что вся та уверенность в правильности своих действий, которую он так планомерно выстраивал в свой голове последние несколько месяцев, с гулким грохотом рухнула куда-нибудь в грудь, задевая сердце, которое зашлось теперь в бешеном темпе.
— Я тоже люблю тебя, Саш. Прости.
* * *
— И ты его отпустил?! — Верещит Лёша, когда спустя неделю они втроём — он, Ермолаев и Парадеев — собираются у него в квартире. — Сань, скажи честно, ты совсем еблан? Я бы на твоём месте его на плечо закинул, связал и домой утащил!
Саша горько усмехается и прячется за чашкой с чаем, которую мучает последние минут двадцать. Второй Саша — Парадеев — сидит молча, но явно тоже не одобряет поступка Ермолаева.
Они с Лёшей, вообще-то, имели свои корыстные мотивы. Чужое счастье счастьем, будет здорово, если эти придурки начнут встречаться, но это всё вторично, если Илья останется с ними. Не в университете, так хоть в городе! И они, вообще-то, надеялись, что Ермолаев сделает для этого всё, начиная похищением Ильи прямо с платформы, заканчивая остановкой уезжающего поезда голыми руками. Но он не сделал, в чём они, разумеется, не могли его винить, но осадок остался у всех. Хотя ребята понимали, что хуже всего сейчас Саше, который сказал всё тогда, когда было поздно что-то менять. И он наверняка винил себя в этом, прокручивая перед сном, как всё могло поменяться, скажи он раньше.
— Да ладно, Лёш, не наседай, — подал, наконец, голос Парадеев. — Вернётся Илья, куда денется. Сомневаюсь, что в «омэрике» есть хоть на каплю такие же крутые друзья, как мы, и хоть на долю похожий на Фраму парень. Прибежит ещё, а, зная Илью, он реально прибежит, прям так, пешком.
Лёша горько смеётся, опираясь о стол. Повисшую напряжённую тишину сожалений прерывает звонок в дверь.
— О, ваши биг тейсти без лука привезли наконец-то, — оживает Лёша. — Сидите, я сам открою, сомневаюсь, что я не в силах донести пару пакетов до кухни.
И уходит. В квартире становится подозрительно тихо после открытия двери, и оба Саши почти решают, что Лёху похитил курьер ради выкупа, потому что зарплата у него явно меньше, чем то количество денег, которое он может запросить за сохранность их любимого друга. Когда время встречания курьера становится ну прям непозволительно длинным, в проходе кухни наконец показывается взъерошенная голова Деревяшкина.
— Биг тейсти без лука не приехал, — грустно вздыхает он, выдерживая драматическую паузу. — Зато, судя по всему, мимо проезжал Дед Мороз, исправляющий тот факт, что мы не получили своих подарков ни до, ни после зимней сессии. Встречайте, наш с вами персональный подарок.
Появившись в проёме уже целиком, Лёша машет руками в воздухе, словно колдует. И волшебство, кажется, действительно случается, потому что, как по взмаху волшебной палочки, в том же дверном проёме появляется такой же взъерошенный, мокрый от метели за окном Илья. Он глупо улыбается, стараясь не заплакать, и смотрит прямо Саше в глаза. Своему Саше.
* * *
the end.