Velmoryn, She Who Threads Wings

БЛОК ПЕРВЫЙ. Основная информация.

— Вельморин, Та-Кто-Плетёт-Крылья (ударение на -рин);

— 27 лет;

— "Экзорцист", отшельник;

БЛОК ВТОРОЙ. Погружение в персонажа.

• Предыстория. [W: паста. Основная информация выделена курсивом.]

У слепышей часто один исход, неизменный и необратимый, предрешённый за них теми несчастными, тянущими на себе тяжёлое клеймо человека; уже отживших на земле десятки, а может и больше, лет, они главенствуют над последствием сложившихся давным-давно устоев, глядя на тех, кто по их мнению достоин, а кто недостоин, с взглядом туманного сострадания, под шалью которого рука их режет пуповину, отмывает куски прилипшей плаценты и колет полупрозрачное тельце своим прищуренным взглядом. Чаши весов раскачиваются с каждой минутой, креня одну из них с отчаянным криком непорочной чистоты, доступной только младенцу, тянущемуся к мамкиной груди как к единственному пристанищу, пока их цепь не разобьётся вдребезги от слёз единственного настоящего судьи — своей родной матери.

Её путь мог закончиться там же, в сарае самого дальнего поля манора, что управлял землями почти что на самом севере Англии, под ивой у озера: где местные мальчишки любили рассказывать самые кровавые байки про битвы их когда-то живых отцов, где старые вдовы ходили среди заросших холмов, оплакивая своих любимых, где заканчивались протоптанные тропинки и начинались гнилые топи, ревущие то ли воем волков, то ли воплями не вернувшихся крестьян; но коса лишь мягко погладила овал бледного круглого личика, оставив на нём свою метку, казалось, в этот самый момент, смотря на маленькое чудо через всех склонившихся над роженицей женщин, одетых в белые, изрядно испачканные кровью, робы. На тот момент ещё безымянная Вельморин родилась в культе немногочисленных англосаксонских язычников, ещё пытающих сопротивляться насильственному обращению в христианство — то была её единственная в жизни удача, плата за которую будет впечатана вместе с каждым неуверенным шагом по скрипящим половицам старого сарая. 

В общине не было понятий "моё" и "личное", "один" и "тайна"... "Мама" и "папа". Когда-то уникальный, присущий только ей, запах той самой женщины смешался с десятками других, а её голос постоянно улетучивался в гвалте других, оставляя и без того слепого котёнка на произвол толпы, касания которых казались наждачкой в таком непонятном, однобоком, неполноценном мире без света, цвета и объёма. Её, как и других детей, воспитывали всей кучей — на благо общины — в надежде на шанс, что адаптация среди нормальных детей пойдёт ей только на пользу. Пока она может бегать, кушать, пищать и выполнять ритуалы, она была частью коллективного, какой бы изначально поломанной его частью она ни была. Её одевали в четыре руки, кликали в три горла и обматывали в два одеяла, на случай, если во сне она начнёт ворочаться и упадёт на пол. Так много и одновременно так мало для неё одной. Одной, если не меньше.

Обуза.

Её пытались лечить. Примочки, надрезы, обряды, заговоры. Те же ведьмы, что смотрели в пустые, отблёскивающие зеленой глаза, качали головой, шепча старейшине что-то про "руки, тянущиеся из самого низу". Они пытались её спасти, только... Хотела бы сама Вельморин знать, что же ждёт её там, под колючей травой, так неприятно щекочущей пятки, и почему каждый раз её лишь сильнее сжимали меж пауз длинных, тягучих вздохов и всхлипов, когда очередной отказ расплывался в потрескивании огня и тонком звоне железа. 

Вельморин выросла, и начала говорить. Лепетать что-то про зёрнышки, мешающие ей спать — такие неприятные, больнючие, отдающие в самую голову, куда-то за глаза, где она сама не знала, начинается или кончается душа и разум; это было что-то, чего она никогда не видела, но понимала, что это могло быть чем-то живым, ведь тот тоненький лучик света она видела и до этого, в груди каждого члена своей общины. Знаете, такое, с двумя веточками и листиками по бокам, постоянно мельтешащее вокруг неё, меняющее форму и всегда разное, движущееся в пустоте, как будто бы оно летало, как руки вокруг старейшины вокруг её волос, плеч, талии, пальцев... 

Лучше бы она и правда была слепой. 

Только потом, сильно позже, однажды ночью на поле, ей дали потрогать мёртвую бабочку, и тогда, что-то далеко неосознанное начало обретать название. И самосознание. 

Сначала они лишь порхали вокруг неё, блистая светом в непробудной темноте переливающимся сиянием своих крыльев, но когда осмелели, начали шептать, говорить в самое нутро, без возможности сбежать или скрыться. Они кричали, молили, просили, болтали, ворчали — проходя по тонкому мосту в мир живых сквозь рот Вельморин, их проводника и дипломата на том свете. Как мотыльки они слетались на её плечи, моля выслушать и помочь заблудшим распрощаться со своими незавершёнными делами; они уже давно потеряли ту человечность в своём привычном виде, присущей ещё приземлённым к материальному людям, неся в своём маленьком тельце лишь боль и эйфорию страданий, очищенную от разума и мыслей так, как тело отбрасывает уже отросшие волосы или ногти перед новым циклом своего очищения. Для них она только инструмент, обязанный упокоить болтыхающийся в лимбо сосуд, и пока она не выполнит эту задачу, они будут преследовать её, разменивая остатки того дозагробного на возможность забыть их прошлое в бесконечной нирване. 

И тогда она начала бредить. Разговоры в пустоту эхом летали по пустым полям, спокойный сон канул в лету, а нескончаемые истерики отзывались тиками на лице и дрожью в руках. Тогда язычники поняли, что даже старейшина, что так трепетно относился к ней, уже не мог продолжать пытаться спасти её от рока, наложенного с самого рождения, и, в последний раз пригласив её к себе в дом, отправил её на другой конец материка, на юг к одному из последних экзорцистов Англии на обучение к своему старому знакомому — Вельморин Элеагнусу. Морской бриз свободы впервые ударил её в ноздри. Возможно там она будет свободна.

И правда, сначала всё было хорошо. Внутри особняка было на удивление тихо. Да и учитель оказался человеком хорошим: прагматик до глубины костей с глубоким, щекочущим нервы тембром и запахом свежесрубленной хвои перетягивал внимание на себя почти всего, чего касался, и при этом умудрялся рассказывать молодой девчушке про каких-то призраков и духов с закадычным беспристрастием, будто сам успокаивал буйных "пациентов" каждые три дня. И она бы солгала, если бы сказала, что это не вселяло в неё какую-то слабую надежду, щемящуюся среди шёпотов душ и культистских песнопений. Он учил её всему, чему знал и не чаял души в такой сильной помощнице: кладбища перестали ассоциироваться только с грязью и головной болью, в криках боли они слышали мотив к действию, а бабочки пропадали каждый раз, когда она проходила в свою комнату. По южным берегам пошли слухи о новой ведьмачке, что боролась с нечистью по стопам их прошлого защитника.

Он привёл её в круги тех, кто её понимал. И они приняли её, как правую руку Вельморин-старшего, воспевая её дар словно это было не проклятьем, словно жизнь в маноре была кошмаром, из которого она смогла проснуться только вчера. Они тянулись к ней, тесня тело меж хвалебных речей, они обожали тот образ, что тянулся за неё длинной тенью, они громко вздыхали, стоило дрожащему взгляду случайно задеть их силуэты. Когда-то одна из — она стала тем символом, за которым шли и который любили. Беспрекословно и безусловно. Вокруг Вельморин склочился новый ковен, во главе которого стояли он и она. Когда ей исполнилось двадцать лет, ей вручили тот самый артефакт, которым когда-то пользовался и сам Элеагнус — тринадцать позолоченных карт — сила, способная самостоятельно стоять на пути между ней и потусторонним. Из всего ковена он выбрал её, как будто он знал, что скоро и сам встретит её по ту сторону пустоты...

Его махаон был большим, цвета индиго, с чёрными, обрубленными по краям крыльями. Он болтался вокруг неё с лёгким миганием, как будто ещё сам не понимал, на какой стороне зеркала ему находиться. Она чувствовала, как тепло её слёз тяжело катилось по её щекам — в тот день она не могла проронить и слова.

В чём разница между ковеном и культом? Слепит ли им в глаза тот титул, что они пытаются себе навязать? И как они будут жить дальше, когда узнают, что их лидер оказался... повергнут собственным символом? Что?!

...Элеагнус — мёртв.

А ковен...

"Вельморин захотела большего. Вы что, не знаете? В тот день она сама связалась с своим ковеном, а когда они пришли, то... Она воспользовалась этими же... Этими же картами! Против него самого! Знаю, звучит просто дико! Нам... Нам казалось, что... Как эта девчонка могла так поступить с ним?! С нами?! А знаешь, что случилось потом? Она сама лично убила оставшихся. Да, вот так. Так она же до этого жила в культе на севере... Может и правильно, что они захотели от неё избавиться. Так ведь, она потом прибежала в ближайшую деревню, вся в крови, в соплях, кричащая о помощи... Да кто ж ей поверит, когда от неё бежала бедная Милдред... Да, не говори, она сама, оказывается, была ведьмой. Вот же ж, бывает как... И потом, она её ка-а-ак... Тьфу. Ладно уж, не хочу это больше вспоминать. Знаю только, что я эти зелёные глазки если увижу, это дьявольское отродье, я её...

• Способности.

— Вельморин способна общаться с душами живых и мёртвых, приходящими к ней в облике бабочек всех форм и расцветок. За каждым махаоном стоит свой смысл, каждый новый цвет рассказывает свою карму, прилипшую к человеку при его жизни. Если ты думаешь, что можешь обмануть её своими сладкими речами или добрым поступком — твоя душа уже давно открыта перед ней нараспашку, дрожа в грудной клетке маленьким морфо или длиннокрылым парусником. Конечно, она не сможет сказать, когда и где конкретно ты успел накосячить перед жизнью, но конечный результат всегда будет отражён перед её дёргающимися зрачками. 

— В её поясной сумке всегда лежит набор из двенадцати (на самом деле тринадцати) однотонных красных карт с гравировкой — подарок от учителя — набор экзорциста, способный призывать, кажется, совершенно несвязанные с её деятельностью неодушевленные предметы для обрядов экзорцизма всех сложностей. Одна из карт всегда призвана — это трость, с помощью которой она может выбираться в люди и перемещаться без серьёзных травм и последствий. Нормально пользоваться она ими не может, ввиду того, что карты изначально были рассчитаны на зрячих, отчего она постоянно встревает в разного рода казусы и оплошности;

• Доп. информация.

— Непривлекательна, полностью оправдывая поговорку "Какой снаружи, такой и внутри": кривой и неполный набор зубов, сероватый отлив бледной кожи, впалые щёки, длинный шрам на половину черепа и крючковатый нос превращают её не столько в ведьму, сколько в живого мертвеца;

— Не питается мясом. Ещё с детства её приучили выращивать и собирать растительную пищу, что помогает ей выживать вдали от крупных городов и рынков и на сегодняшний день;

— Не переносит касаний других людей, особенно от стариков. Можно сказать, что жизнь в Англии оставила Вельморин свои воспоминания;

— Несмотря на свою нищету, всегда оставляет хотя бы пару монет бродячим музыкантам — музыка заглушает те голоса, от которых она ищет спасения;

— Имя Вельморин было принято от своего учителя, настоящего имени не знает никто, кроме той самой секты, наверняка уже разгромленной либо церковью, либо тамплиерами;

— В открытую разговаривает со своим единственным другом и наставником, к которому не относится враждебно — синим махаоном по имени Элеангус. К сожалению, видеть его может только она сама;

БЛОК ТРЕТИЙ. Информация от Игрока.

— С удовольствием обговорю любые взаимодействия между нашими персонажами перед началом ветки и/или полурола. У кого получится вытащить Вельморин из знатного депресняка лично передам конфетку :^)

— Не кусаюсь, но за частые напоминания о посте могу прописать щелбан, прошу иметь ввиду!

— В приоритете обыгрывать такого дед инсайда в повествование из серии "дед забыл принять таблетки", потому что потянуть стекло на протяжении всего сюжета будет не только трудно, но и затянуто и скучно, так что можете ожидать яндеревский метр с кепкой (с тростью), только если нет цели прям углубиться в тяжеляк, на что я тоже вполне согласна и готова!

— пожалуйста поролите со мной я щас взорвусь

• Галерея персонажа.

• Плейлист.

Radiohead — Jigsaw Falling Into Place;

Massive Attack — Paradise Circus;

Linnea Olsson — The Ocean;

Glenn Yarbrough & The Limeliters — Everybody Wants To Go To Heaven;

Massive Attack — Teardrop;