Ведьма (2015)

Один из первых, если не первый, постхоррор от молодого театрального экспериментатора Роберта Эггерса. Действие происходит в XVII веке. Многодетная семья пурритан живёт в лесной глуши. Выживает, как может: кукуруза не растёт, кролики не ловятся. Да ещё и дети-дебилы раздражают. Но реалистичными проблемами дело не ограничивается –  на них накладываются ещё и проблемы потустороннего характера.

Хоррор-составляющая обходится без привычных для жанра скримеров и прочих подобного рода примитивных пугалок. Жуткие монстры тоже не появляются, фильм действует более тонко: дьявольщина сочится из обыденных вещей и ситуаций. Никаких моментов, заставляющих подпрыгнуть от ужаса, в картине нет. Но поёжиться он заставить может –  фильм не то что бы страшный, скорее неуютный.

Исток необычности «Ведьмы» кроется в том, что это хоррор авторский. А авторам, особенно талантливым, крайне тяжело оставаться в рамках жанра. Вот и выходит, что картина мерцает между двумя формами: драмой о распаде семьи и мистической составляющей. Последняя и представляет наибольший интерес.

Через неё режиссёр демонстрирует особенности религиозного миропонимания пуритан, которыми являются главные герои. Пуритане, как и остальные протестанты, отказываются от посредников для взаимодействия с Богом, и тем самым делают внешнее сакральное куда ближе, чем оно представляется, например. католикам. Лес окольцовывает маленькую ферму, а его граница приобретает символический характер. Это граница между пространством профанного и внешнего сакрального, граница, за которой властвуют непознаваемые и, возможно, враждебные силы. Эта граница визуально подчёркивается необычным соотношением сторон экрана, 1.66 : 1. Тем самым становится возможным в кадре показать, насколько ничтожен мир профанного по сравнению с миром сакрального, и как враждебно сакральное нависает над бедной маленькой фермой. По мере развития сюжета сакральное просачивается сквозь эту границу, олицетворяя в том числе и пуританские религиозные тенденции.

Да и сам путь героев - сперва из Англии в Америку, а потом их изгнание из большой колонии, является ни чем иным, как репрезентацией откола реформаторских церквей от основного христианства, а затем и выделение самостоятельного пуританского течения. Маленького, индивидуалистского, борющегося с враждебным окружением, но всё же не умирающего. А в более широком смысле зло в фильме – это олицетвореня чужой земли, враждебной к любым поселенцам, пришельцам извне. Эту враждебность Эггерс, уроженец Новой Англии, понимает хорошо. Они пришли туда со своей культурой, пришли бороться с коренным язычеством. Но язычество без боя не сдаётся и, более того, в фильме язычество побеждает. О причинах тому и о том, как это показано в фильме, немного написано в сегменте со спойлерами в конце данного текста.

Своеобразным пространством-между-мирами становится заболоченная речка вблизи леса. Там граница зыбкая, как топь – становится совершенно непонятно, что правда, а что нет, где реальное, а где дьявольское и потустороннее. Именно там дети, играясь, как будто бы в шутку объявляют себя ведьмами, но такая уж ли это шутка? В этом же пространстве проходит и одна из финальных сцен фильма.

Смотреть фильм стоит тем, кого может заинтересовать эстетика картинки сама по себе и тех, кто любит искать аналогии и метафоры в кино. Тем же, кто хочет посмотреть именно что хоррор, кто хочет испуга, тому лучше пройти мимо – тягучий характер нарратива фильма таким людям вполне может показаться скучным.

И пару слов хочется сказать о концовке – далее идут спойлеры.

На протяжении всего фильма Эггерс уходил от показа на экране источника мистического, то есть самих ведьм, ограничиваясь лишь их посланниками, символами непосредственной близости ирреального. И тем паче достаточно спорным является решение режиссёра всё таки показать в финале самих ведьм. В своём следующем фильме, «Маяк», в котором мистическое также возникает в виде посланников и видений, Эггерс уходит от непосредственного показа сверхъестественного, в финале ленты демонстрируя лишь ужас и восторг на лице столкнувшегося с прорвавшимся в реальность сакральным.

Почему такой шаг, как в «Маяке», выглядит более сильным с художественной и концептуальной точки зрения? Отказ от вывода на экран ведьм подчеркнул бы, что ведьмы – максимально отличны, противоположны всему профанному и видимому. Они – то, что принципиально не поддаётся рационализации и не может быть названо, а следовательно и показано. Ведь демонстрация образа суть его название, придание ему формы, а форма – черта рационального, форма ограничивает и лишает тем самым сакральное полноты.

Именно всеполнота сакрального, невозможность его рационализации и осмысливания, вызывает панический ужас (и одновременно восторг), именно поэтому оно, в отличии от очень институализированного и рационализированного христианского Бога, может фасцинировать и вызывать то состояние, в которое впадает герой фильма, когда сталкивается с сакральным напрямую, без посредников. Эти нуминозные ведьмы, «тут-боги», δεινός, не должны были быть визуализированными. Неназванное всегда внушает трепет.

Почему же язычество в фильме побеждает?

Для протестантов, чей сакральный опыт в общем-то лишается полноты и практически исчезает, непосредственное столкновение с сакральным становится шокирующим. Протестантская религия предельно рационализирована и институализированна даже в сравнении с остальными деноминациями христианства, которое и само по себе не предполагает столкновения с Богом в этом мире, так как Бог настолько велик, всеобъемлющ и из-за этого далёк от человека, что дистанция между ними колоссальная и непреодолимая.

И когда протестант сталкивается с непосредственно богом, мелким богом-нуменом, демоном леса, его вера рушится, так как опыт столкновения с фасцинирующим сакральным без посредников уничтожает все его убеждения. Оковы разума спадают, и человек впадает в безумие, которое в фильме и продемонстрировано.

Столкновение с богом вводит героев фильма в пограничное состояние, в котором всё сливается в неразделённый, нерационализируемый опыт в котором уже нет разделения на «я» и «не я», и мир предстаёт близким, практически интимно близким. Пережить такое потрясение удаётся лишь девушке (остальные, видимо, погибают из-за неспособности справиться с боязнью и головокружением свободы от разума), которая в конце настолько высвобождается от всяческих ограничений реальности и рациональности, что буквально взлетает вверх. Ведьмы не есть зло, они находятся до разделения сакрального на добро и зло, ведь всякое разделение есть рационализация и ограничивание. А ведьмы настолько «совершенно Иные», настолько полны в своей нуминозности, что ни малейшей рационализации не подлежат.

Классические монотеистические религии склонны демонизировать предтеистический сакральный опыт, даже выдумали специальный термин с явно негативными коннотациями – «язычество». Но до парадигмы монотеизма, до попытки загнать сакральное в узы разума, в обществе раннего премодерна никакого разделения на добро и зло в сакральном не было, и не существовало отдельно демонов и отдельно ангелов. Святое и проклятое было нераздельно. Мелкие боги-нумены лишь в христианской парадигме являются злом: в обществе премодерна те же самые сатиры, наиболее близки к изображённым в фильме ведьмам, вовсе не воспринимались как злые силы.

Монотеистическое протестантство остывает, его фасцинативность осталась в далёком прошлом, его мир – расколдованный мир. Потому то оно и проигрывает, ведь больше не может воодушевлять и «поджигать» людей. Так называемый религиозный «фанатизм» протестантов оказывается буквально ничем, они слишком оторваны от сакрального опыта, так что никаким фанатизмом там не пахнет и пахнуть не может. Фанатизм не может быть полноценным без опыта столкновения с фасцинирующим. Истинный фанатизм обретает девушка в финале ленты, взлетая и освобождаясь от ограничений рационального.