Вечер на границе.

Сумерки опустились на старый южный хутор, где когда-то проходила невидимая граница. Тишина. Лишь кузнечики стрекотали в высокой траве, а тёплый ветер шевелил края шляпы мужчины, стоявшего на веранде. Сэм не был здесь десятки лет. И, возможно, не появился бы здесь и дальше, если бы не одно тягучее и тяжёлое "но".

— Никогда не думал, что увижу тебя снова, — раздался хрипловатый голос за спиной. Калеб — как раз то самое "но", из-за которого Сэм заявился сюда. Тот же голос, что когда-то кричал ему в пороховом дыму: «Я не сдамся!» — и потом исчез, оставив лишь глухую рану, которая не затягивалась и по сей день.

Сэм медленно повернулся, очерчивая взглядом Калеба. Он смотрел на него так, словно увидел что-то до боли родное и утерянное, но в этом взгляде, в глазах, проскакивала и ненависть. Ненависть, что граничила с токсичной и горькой любовью, которую Сэм не хотел и не хочет признавать. Но, может, сегодня что-то между ними изменится?

Калеб стоял в дверном проёме, опершись на косяк, с сигаретой в пальцах и тенью иронии в глазах. Он затягивался, как всегда по-издевательски вскидывая брови вверх, как будто кидая Сэму немой вызов.

— А я надеялся, — Сэм запнулся, а затем поправил сам себя, чем вызвал у Калеба тихий и нервный смешок. — Нет, скорее знал, что ты всё ещё здесь, — спокойно сказал Сэм. Его голос был как утёс: строгий, выветренный, но в глубине — тихое сожаление.

— И зачем ты пришёл? — спросил Калеб. Он по-прежнему всё так же горд и неприклонен, об этом говорят его широко расправленные плечи, но тонкое раздражение в голосе выдаёт его волнение.

— Не знаю… — Сэм усмехнулся. — Наверное, хотел посмотреть в глаза тому, кто однажды был моей половиной... — Сэм задумался, а затем добавил: — Тот, кто был моей частью. Кто бился со мной за воздух. Кто предал, а потом исчез.

— Или кого ты не смог понять, — тихо добавил Калеб. Он подошёл ближе. — Я не изменился, Сэм. Я по-прежнему не умею подчиняться.

— Ты просто трус, — рычит Сэм, щуря брови и сжимая кулаки. — Ты сбежал, Калеб, — всё-таки взрывается Сэм и тоже шагает ближе, от чего Калеб теряется и останавливается посреди веранды. Продолжает слушать, на лице недоумение, которое уже вот-вот перерастёт в злость. — Ты выбрал это сам! Я пытался удержать. Ты вырвался. Я пытался понять и жаждал не твоего подчинения, а того, чтобы ты был рядом! Хоть как-то.

— Я хотел дышать, Сэм! — выкрикнул в ответ Калеб, тоже не выдерживая напряжения и того, что Сэм снова пытается помыкать им. — А ты прижал меня к себе и сказал, что свобода — это порядок. Твой порядок. Под твоим флагом. Под твоим чёртовым гимном!

Молчание повисло между ними, глухое, почти враждебное. В нём было столько горьких воспоминаний — запах пороха, голос Линкольна, крики южан, песни севера, грохот канонады… И тишина, что пришла потом.

Калеб смотрел на него долго. А Сэм почти ежился от этого пронзительного и тяжёлого взгляда, но не отступал и взгляд от Калеба не отводил. Калеб тяжело выдохнул, почти одновременно с Сэмом, и опустил свои вздёрнутые вверх плечи. Будто медленно сдаваясь, подошёл ближе. Сигарета догорела. Он выбросил её в траву и тихо сказал:

— Ты знаешь, я всё ещё ненавижу твои костюмы. И твои законы.

— А я — твои песни под гитару и твои вылизанные ботинки.

Они оба усмехнулись. Потом Сэм сделал шаг вперёд. Калеб не отступил.

— Но, чёрт возьми, — сказал Сэм, — я всё ещё помню, как ты смотрел на меня, когда мы были на одной стороне.

— Я тоже, — шепнул Калеб. — И я всё ещё не знаю, что с этим делать.

И тогда, в полутьме, без флага и гимна, без старых лозунгов, без победителей — они просто были двое. Когда губы встретились, никто не был первым. Просто мир на секунду стал тише. И теперь были только они двое — как это было раньше. Напряжение, что возникло между ними, лопнуло. Как натянутый канат, который больше не выдержал. Поцелуй не был нежным, скорее яростным и горьким. Почти насильственным. Но не жестоким — страстным, как пожар, что вырывается из-под земли. Их руки дрожали, но не от страха, а от немого признания, что они оба не могли без друг друга.