Вечер

Вечер опускался на отель мягко, словно не хотел тревожить то хрупкое равновесие, которое здесь иногда удавалось удержать. За окнами Ад снова шумел, спорил, смеялся и ругался по мелочам, но кухня была отделена от всего этого: островок тепла и запахов, где время будто замедлялось.

Наш радиодемон стоял у плиты. Пиджак он снял и повесил на спинку стула, галстук аккуратно ослабил: жест редкий, почти интимный. Закатанные рукава открывали руки, привыкшие к закрытости и микрофону, а не к ножу и кастрюле. И всё же движения были уверенными. Отточенными. Он делал это не в первый раз.

Масло тихо зашипело на сковороде, когда он бросил туда лук. Запах мгновенно наполнил кухню: сладковатый, тёплый, знакомый до боли.

Аластор замер на долю секунды.

***

Та же кухня. Не адская, человеческая. Потолок чуть ниже, стены светлее, окно приоткрыто. В него тянуло влажным воздухом Нового Орлеана и далёкой музыкой...Джаз, рваный и живой, доносился откуда-то с улицы.

— Лук не сжигай, — сказала мама, не оборачиваясь. — Он должен стать мягким, а не злым.

— Как это — злым? — удивился он тогда, стоя на табурете рядом с ней.

Женщина улыбнулась. — Еда чувствует настроение. Как и люди.

****

Он моргнул, возвращаясь в настоящее, и чуть убавил огонь. Улыбка сама собой тронула уголки губ: слабая, почти незаметная.

— Всё ещё учишь меня, — пробормотал он, помешивая лук деревянной ложкой.

Дальше был сельдерей и болгарский перец. Нож стучал о доску размеренно, почти ритмично. Этот звук тоже был триггером.

****

— Медленнее, дорогой, — матушка мягко накрыла его руку своей. — Пальцы дороже любой джамбалайи.

— Но ты же всегда так быстро режешь!

— Потому что я делаю это сорок лет. А ты делаешь это впервые.

Он тогда надулся, но послушался.

****

Аластор усмехнулся и сейчас нарочно замедлил движения, будто позволял прошлому диктовать темп. Он добавил мясо, специи, и запах стал глубже, насыщеннее. Паприка, тимьян, лавр.

Он прикрыл глаза, вдыхая.

****

— Специи — это характер блюда, — говорила она, пересыпая их щепотками, не пользуясь мерками. — Чуть больше и будет слишком резко. Чуть меньше и люди забудут, что ели.

— А как ты узнаёшь, сколько нужно?

— Чувствую, дорогой.

****

— Значит, чувствуешь… — тихо повторил он в пустоту.

Он попробовал соус кончиком ложки, нахмурился и добавил ровно то, что всегда добавлял в самом конце. Не из книги, не по рецепту. По памяти.

****

В тот вечер он обжёгся. Не сильно, но достаточно, чтобы вскрикнуть. Матушка тут же оказалась рядом, подхватила его руку, сунула под холодную воду.

— Вот видишь, — сказала она мягко, — я же говорила.

— Я просто хотел помочь…

Она наклонилась и поцеловала его в макушку.

— Ты уже помогаешь тем, что рядом.

****

Пар поднялся из кастрюли, и радиоведущий на мгновение отвернулся, будто дым защипал глаза. Он опёрся ладонями о столешницу, позволяя себе короткую паузу.

— Забавно, — произнёс он негромко, — сколько всего остаётся даже после смерти.

В Аду никто не учил его готовить. Никто не стоял рядом, не поправлял руку, не говорил «осторожно». Здесь он был один. Всегда один. Но джамбалайя получалась именно такой, как нужно.

Он выключил плиту и отступил на шаг, оглядывая результат. В запахе, в цвете, в густоте соуса было что-то правильное. Что-то настоящее.

— Думаю, тебе бы понравилось.

На секунду ему показалось, что за спиной кто-то стоит. Что вот-вот раздастся знакомый голос, тёплый и спокойный. Но кухня молчала.

Аластор выпрямился, снова собирая себя по кусочкам, возвращая привычную осанку, улыбку, уверенность. Он взял тарелку и аккуратно наложил порцию.

— Спасибо за уроки, матушка, — произнёс он тихо. — И за те вечера.

С этими словами он вышел из кухни, унося с собой тарелку джамбалайи и воспоминания, которые даже Ад не смог отнять.

И пусть мир вокруг был проклят, жесток и шумен: в этот вечер в нём осталось место для памяти, запаха специй и тихой любви, которую не заглушить никаким эфиром.