Вдали от предрассудков

— Неужели это здесь? — Аля недоверчиво выглядывает из окна машины.

Перед нами — покосившиеся ворота с облезлой вывеской: «СНТ „Дружба“». За ними виднеются ряды стареньких дачных домиков. Разноцветные крыши ярко контрастируют с голубым весенним небом.

— Где же ещё, — недовольно говорит оператор Сергей. — Дорога сюда была такая классная, что у меня до сих пор в руках вибрация, — добавляет он, разминая затёкшие пальцы.

Я выхожу из машины и ощущаю, как тихо вокруг: только ветер шелестит в верхушках берёз, и где-то далеко тявкает собака. От Москвы мы ехали всего-то несколько часов, но кажется, будто попали в другой мир — провинциально-медлительный, прозрачный, осенний. Из машины выходит оператор Сергей, и над крышей авто его голова напоминает голову на блюде. Он широко зевает. Мы и вправду долго ехали.

Мы стоим у покосившейся избы с табличкой «Муниципальное управление СНТ „Дружба“», которая держится на одном ржавом гвозде и шевелится от лёгкого ветерка, будто сама хочет сбежать отсюда.

Сергей жует пирожок с капустой. Аля, в третий раз за двадцать минут, посмотрела на часы и сказала:

— Я просто не понимаю, почему у нас всегда всё начинается с ожидания. Мы же договорились на двенадцать.

— В Тверской области у времени другие законы, — говорю я.

–– Особенно если ты стоишь возле здания с надписью «Муниципальное управление» и рядом нет даже лавки, – подтвердил Сережа. — Хотя лучше так, чем собаки.

И все покрутились на месте, боясь бродячих собак в деревне.

Мы уже подумывали уйти, когда калитка заскрипела, и из-за дома появилась она. Жена Жана – Света.

Сначала мы увидели только её головной убор — яркий платок в африканском стиле, завязанный так, что он бросал тень сразу на три стороны света. Потом появилось и остальное: пёстрое платье, браслеты, серьги, ожерелья и лицо, на котором отражались сразу доброжелательность, усталость и непоколебимая вера в то, что всё сейчас будет хорошо.

— Ну что, мои московские! — воскликнула она, поднимая руки, будто нас хотела обнять, но передумала. — Заблудились во Вселенной СНТ?

— Мы вроде по адресу. А Жан?..

— Жан! — крикнула она куда-то вглубь участка, не дожидаясь ответа. — Да он где-то там с Валентином, снова обсуждают, как бороться с кротами.

Она засмеялась — и смех её был такой хрустальный, будто бы всё вокруг на секунду стало мультфильмом.

— Проходите, не стесняйтесь. Я вам покажу, где у нас что.

Она повела нас через калитку, придерживая забор, будто он был её пожилым родственником.

— Это не наш дом, нет-нет, — сказала она, пока мы переступали порог. — Это типа администрация. Тут раньше была дача какого-то партийного начальника. Потом был склад хлорки. Потом жили кошки. А потом пришёл Жан и сказал: «Будет муниципалитет!»

Она рассмеялась и постучала ладонью по косяку, оттуда высыпалась труха.

— Всё по уму сделал. Бумаги, таблички, интернет — хотя он ловится, только если ноутбук держать под иконой и не дышать. Но всё равно красиво. Видите шторы? Я сама выбирала. Сначала думала — золотые или бордо. А потом выбрала зелёные. Потому что Жан говорит: «СНТ — это зелёная республика».

Мы вошли в комнату. Было душно и пахло ламинатом, который пытался казаться деревом.

— Жан — он такой. Всё у него по любви. И к людям, и к проводке. Он из тех, кто если починит, то будет работать, пока не сгорит.

Она села на стул и как-то сразу превратилась из жены председателя в добрую соседку.

— Мы познакомились, когда он учился в аспирантуре. Поженились, потом на пару лет уезжали в Бенин, но там не срослось, тяжело пришлось, — деликатно опускает она подробности. – И мы вернулись в Россию, в мою родную Тверскую область. Я сначала боялась, как его тут примут. Деревня ведь, народ непривычный. А ничего, обжился. Мои его сразу полюбили, а соседи поначалу косились, конечно. Детки малые «обезьянкой» дразнили — бывало и такое. Сейчас уж никто и не помнит этого. Столько лет прошло. Теперь вот председатель нашего садоводства, уважаемый человек! Он у меня не ворчит, не кричит. Он вообще не любит ссор. Говорит: “Если громко, значит, уже поздно”. И председателем стал тоже не потому, что хотел — а потому, что никто не хотел. А он один был не как все.

С улицы донёсся голос:

— Света! Ты сейчас им всё сама расскажешь, и я не нужен буду!

— Это он, — сказала она с нежностью. – Пойдемте встретим!

У распахнутых ворот появляется высокий мужчина в поношенной куртке цвета хаки. Его кожа тёмная, а улыбка — ослепительно белая. Он шагает к нам энергично, будто навстречу давним друзьям.

— Жан? — спрашиваю я, хотя и так ясно, что это он, герой нашего репортажа.

— Он самый! — смеётся мужчина. — Добро пожаловать к нам!

Мы обмениваемся рукопожатиями. Я представляюсь, и представляю режиссера Алю. Тут же становится понято, что кроме как с Алей, Жан ни с кем разговаривать не захочет. Оператор Серега машет рукой из-за своей камеры. Никто не заметил, когда он начал снимать, но в этом и заключается его профессионализм. Я объясняю наши задачи на эту съемку и рассказываю про проект «Москва-Россия» в котором основная идея это столкнуть мир Москвы и мир России. Жан выслушивает, кивает.

— С чего начнём? — спрашиваю я, оглядываясь на тихие улочки посёлка.

— Пройдёмся, — предлагает Жан. — Покажу вам наших людей. Тут недалеко бабушки живут, я как раз собирался к ним с утра заглянуть.

Смотрю на Алю. Она одобрительно кивает: живые люди, реальные истории — то, зачем мы приехали. Мы идём следом за Жаном по узкой песчаной дорожке между низких заборов. По обеим сторонам — палисадники с цветами. Поздняя весна и все вокруг растет как в последний раз. Отдельная запоминающаяся деталь – громкое жужжание пчел повсюду.

Жан шагает бодро, по-дружески кивая встретившимся соседям. Возле одной калитки курит пожилой мужчина в телогрейке. Завидев нашего провожатого, он оживляется и кричит хрипловато:

— О, Жан, привет, председатель!

— Привет, дорогой, — отзывается Жан и машет рукой. — Загляну позже, проверю твою новую теплицу!

Мужчина довольно кивает, выпускает сизый клуб дыма и скрывается во дворе.

Через пару домов Жан сворачивает к низенькой избушке с облупившейся голубой краской на ставнях. Во дворе аккуратно сложены дрова, на крыльце — пара старых валенок. Жан тихонько открывает калитку и громко зовёт:

— Хозяйки, гости к вам!

На пороге появляется сухонькая бабушка в ситцевом платке. Увидев Жана, она расплывается в улыбке:

— Жанушка, проходи! — и тут же замечает нас. — Ой, а это кто с тобой?

— Из Москвы гости, Нина, — мягко объясняет Жан. — Фильм про нас будут снимать.

— Про нас? Да что ж про нас снимать-то... У нас и смотреть-то нечего, — баба Нина смущённо приглаживает седые волосы под платком.

Из сеней появляется ещё одна старушка, помоложе и поплотнее, вытирая руки о цветастый фартук:

— Про Жана нашего снимают, наверное, — говорит она с гордой интонацией.

— Ой, да какой я золотой... — отмахивается Жан весело. — Баба Нина, мы тут ненадолго, узнать, как вы поживаете.

— Проходите, раз так, — суетится баба Нина, приглашая нас в дом. — Чем богаты, тем и рады.

Мы входим в низкую кухоньку. Нас встречает аромат свежего варенья и пар от свежезаваренного чая. Бабушка спешно, под мои протесты расставляет блюдца с баранками и вареньем. В углу на полке — иконы, накрытые вышитым полотенцем. Всё скромно, чисто, по-деревенски уютно.

— Вы уж извиняйте, не прибрано, — хлопочет баба Нина, протирая чистый стул и усаживая Жана. — Чаю хотите с дороги?

— Конечно, хотим, — улыбается Аля. — Но вы не беспокойтесь, мы по делу. Хотели бы расспросить вас о Жане.

Сережа уже включает камеру.

— Что уж рассказывать... — баба Нина вдруг садится на лавку и смотрит на нас серьёзно. — Мы про него только хорошее скажем. Правда ведь, Валюш?

Вторая бабушка, Валя, согласно кивает, глядя в объектив камеры без страха.

— Расскажите, как он вам помогает, — прошу я.

— Прошлой зимой у меня крыша-то протекла под снегом. Дождь пошёл, капать стало прямо в дом. Я уж сижу, плачу — ни залезть, ни сделать, сил нет. Думала: всё, зиму не переживу, всю избу водой развезёт... А Жан вечером примчался. Узнал от соседей и сразу пришёл — в ночь, в метель, при фонарике, на крышу полез. Я его упрашиваю: «Жанушка, сынок, оставь до утра, ночь ведь!», а он ни в какую. Пока дыру не залатал — не слез. Весь вымок под снегом, под ветром, а сделал.

Баба Валя, стоя рядом, поддакивает каждому слову.

В кухне повисает тишина, только чайник покрякивает на столе. Сергей плавно наводит камеру на бабушкино лицо. Я стою за ним, хоть он этого и не любит, и смотрю на экранчик камеры.

Жан слегка смущён и тоже растроган. У него звонит телефон, и он неспешно выходит на крыльцо.

— Да уж, невеста у него своя, Светочка, золото-девка... Ладно, садитесь пить чай, а ты мы вас заговорили!

— Да мы, пожалуй, пойдём дальше, — стараюсь мягко сказать я, видя, что бабушки разволновались. — Спасибо вам большое, вы замечательно рассказали.

С Алей у нас договор, что уходить из помещений и от разговоров всегда стараюсь я.

Бабушки спохватываются, суетятся — на прощание суют нам баночку малинового варенья, мы не берем, бабушки обижаются, снова что-то суют в руки, снова не берём. Война бесконечности. Мы выходим из тёплой избушки обратно на свежий воздух и через несколько минут оказываемся на главной улице товарищества.

Я смотрю по сторонам и вдруг остро ощущаю: за каждым забором здесь свой маленький мир. Вон аккуратный домик с резными наличниками — на крыльце молодая мама баюкает младенца, напевает колыбельную. А через два участка — серый покосившийся дом, двор зарос крапивой: хозяева давно не появляются, уехали или умерли, только табличка с надписью «Продаётся» висит на воротах, покачивается от ветра. Мужчина в военной форме идет пошатываясь и проскальзывает мимо меня, виновато улыбаясь.

Ещё дальше виднеется кирпичный коттедж с блестящей металлочерепицей и спутниковой тарелкой под крышей. Богатый дом, а ни души вокруг — наверное, городские дачники, появляются раз в году, не чаще. Рядом совсем другая сцена: из-за зелёного забора раздаётся брань — мужской голос громко ругается, женский ему отвечает визгливо, слышен детский плач. Драма за закрытыми воротами. Напротив, через дорогу, из приоткрытого окна доносится хрипловатый шансон.

Миры, судьбы — в каждом дворе что-то своё, порой горькое, порой светлое. Мне вдруг делается чуть жутко от этой мысли: сколько вокруг жизней, полных историй, и как мало мы о них знаем. Профдеформация: я думаю только о том, про скольких удастся рассказать?

Жан находится в своем мире. У него без конца звонит телефон, он то здоровается с какими-то людьми, то нервно отвечает, что «скоро займется». Мои шутки про то, что как будто мы не под Тверью, а в небольшом городке Алабамы. он игнорирует.

Позади нас плетётся Сергей, покачивая на плече камеру. Он явно подустал.

— Эх, романтики ноль, — вдруг тихо говорит он мне, убедившись, что Жан нас не слышит.

— В смысле? — переспрашиваю я.

Сергей пожимает плечами:

— Ну... Картинка — деревня как деревня. Огород, бабки, самовар какой-то... Думаешь, зрителю это сильно интересно будет?

— А ты думаешь, неинтересно? — сердито шепчет вдруг Аля, оборачиваясь к нам.

— Да я ничего, — примирительно бормочет Сергей. — Мне-то нормально. Просто рассуждаю.

Сергей закатывает глаза мне. Я пожимаю плечами. То, что для нас кажется «романтикой», для Сережи из небольшого сибирского города кажется уныньем. В общем-то его можно понять.

–– Только такие сюжеты мне и интересны, – говорю я. – А дальше вопрос, как подать.

В этот момент солнце пробивается из-за серых облаков. Косые золотые лучи падают на пыльную дорогу впереди. Я прищуриваюсь: метрах в двадцати Жан остановился. Рядом с ним девочка лет шести пытается поднять упавший велосипед. Жан наклонился, помогая ей, девчушка смеётся.

Солнце сияет им в спину — сцена как из фильма: длинная тень от велосипеда на дороге, пылинки в воздухе светятся, кружатся в лучах.

— Красота... — вдруг выдыхает Сергей.

Мы с Алей замираем, наблюдая, как он, ещё минуту назад ворчавший, теперь горит азартом, ловя удачный кадр. В его объективе обыкновенный миг деревенской жизни превращается в нечто значительное: Жан поднимает велосипед, гладит девочку по голове, солнце заливает их фигуры сиянием. Это самое и обидное: я ведь тоже вижу этот кадр, но снять так не могу. Надо чтобы и глаза, и руки работали одинаково.

Жан, заметив, что нас нет рядом, оглядывается и смеётся — мол, что вы там застряли. Мы его догоняем.

— Снимали, как ты детей спасаешь, — улыбаюсь я.

— Просто велосипед поднял, — отмахивается он.

— А выходит красиво, — отмечает Сергей, проверяя отснятое.

Жан смеётся и ведёт нас дальше.

— Пойдёмте, Иван — человек хороший.

Дом Ивана Петровича оказывается чуть крепче прочих: свежевыкрашенные зелёные ставни, палисадник уже вовсю цветет. У калитки на скамейке нас уже ждут двое: худощавый дед в клетчатой рубашке, опирается на трость, и рядом мужчина с очень красным лицом, который кажется не говорит ни на каком языке.

– Здравствуй, Иван! – здоровается Жан. – Ребята снять нас пришли.

–Зачем? Не надо нас снимать, – говорит дед Иван. Второй мужчина что-то неразборчиво бурчит.

–Мы же договаривались, ты сказал «хорошо», – говорит настойчиво Жан.

Иван вздыхает, мужик что-то снова говорит и хватается судорожно за скамейку, чтобы не упасть.

–Это значит «будем снимать», – говорит Жан. – Пойдемте.

– Не надо в дом. Давайте тут, – говорит дед Иван и что-то шепчет своему нетрезвому собеседнику. Нетрезвый собеседник кивает, явно что-то говорит Сереже, но непонятно что, поэтому Сережа не обижается, и высказавшись, мужик очень неспешно уходит к себе на участок.

–Жан! Жан! – через забор перевешивается какая-то женщина. – Там пришли! Пришли, слышишь?

–Слышу! Кто пришел? – у Жана все это время без конца звонит телефон.

– Это что? Проходной двор? – возмущается дед Иван. – Цветы мне сломали, забор сейчас сломают.

Я оглядываюсь и вижу, что цветы как стояли, так и стоят. Кризис-менджемент сейчас состоит в том, чтобы отделиться в глазах Ивана от этой женщины, и я с вздохом и фразой «ну как же так можно!» сажусь с ним рядом на лавку.

–– Я бы не хотела, вот так вот, при кинематографистах, – говорит женщина и исчезает, чтобы через минуту появиться уже на участке.

Громким шепотом она сообщает Жану, что приехала люди из министерства «по поводу докладных и смет» и «у них что-то там не сходится». За женщиной вдруг на участок забегает белокурая девочка лет двенадцати и, называя ее «тетей Ирой», тянет за руку, чтобы куда-то отвести.

Дед Иван начинает все больше возмущаться, что все кто ни попадя топчут его участок. Я, возмущаясь вместе с ним, говорю, что единственный способ быстрее отделаться от всех этих людей это начать снимать интервью. Сережа ходит по участку и снимает все подряд. Аля пытается как во время охоты с собаками загнать Жана в нужный квадрат.

Это странное иммерсивное представление заканчивается так же быстро, как и началось. Тетя Ира с девочкой исчезает, Жан выключает телефон со словами «невозможно уже», дед Иван, сообщив мне по секрету, «что с Жаном не все так просто», вдруг успокаивается и начинает как ни в чем не бывало вежливо и спокойно отвечать на вопросы Али.

Как только мы записали Ивана, у нас остался только один незаписанный гость. Жан. Загнать Жана на интервью оказалось гораздо сложнее чем казалось в начале.

Жан оказался не человеком, а явлением.

Сначала мы пришли в какую-то странную бытовку внутри который был стол, российский герб и на столе лежал кабачок. Мы уже почти начали записывать, но там внезапно собрались три женщины с кипами бумаг и начали обсуждать, как поступать с соседкой, которая «опять построила теплицу в нахальстве».

Мы постояли пять минут, потом Аля шепнула:

— Если мы останемся, нас признают участниками заседания.

И мы бежали, пока не было поздно.

Следующей локацией было озеро. Точнее место, где давали лодки напрокат.

Прокат, правда, был закрыт — табличка «Сломался насос» болталась на леске, но нам это даже было плюсом, никто не потревожит, думали мы.

— Отлично! — сказал Сергей. Он очень любит, когда его никто не тревожит.

Мы расставили камеры, посадили Жана на какой-то старый стул, и только мы настроились и «хлопнулись», к нему подошёл первый человек. Пожилой мужчина в майке с лосем. Он сказал:

— Жан, а ты не забыл, что у меня счётчик воды не в ту сторону крутится?

— А он вам что, деньги печатает? — пошутил Жан.

— А что, если да? — серьёзно сказал мужчина и ушёл.

Через две минуты подошла женщина с ребёнком.

— Жан, скажи, у нас эта ежевика — это кто посадил? Она же лезет.

— Не трогайте ежевику, она старая, как бабушка Надя. Её ещё при Горбачёве посадили.

И, конечно –– тётя Ира. Она материализовалась откуда-то сбоку, как обычно.

— Жан, миленький, я тебя искала. Там из министерства люди, сидят уже три часа, чай пьют. Говорят, если ты не придёшь, поедут на дачу к Щербининой, а ты же знаешь, что там шезлонги и никакого уважения к вертикали власти.

Жан, не поднимаясь с стула в очередной раз, сказал:

— Передай им, что я скоро буду.

И повернулся к нам.

— Ну что, пишем?

Мы переглянулись. Писать, очевидно, нужно было быстро. Я принял удар на себя и вышел из помещения под начинающийся Алин первый вопрос «Жан, вы живёте в России уже много лет…». Закрыл дверь и встал как цербер на охрану российской документалистики.

Передо мной открывался вид на все СНТ. И несмотря на то, что СНТ было явлением современным, в нем все равно обитал деревенский дух. Небольшие домики, дети, которые могут бегать где хотят, ранний подъем и ранний отбой, чистый воздух и, конечно, звезды. Если не спился – прожил отличную жизнь. Город все-таки убивает идентичность. Медленно, методично, с утренними маршрутками, поездками в метро, где ты едешь в одном вагоне с людьми, с которыми больше никогда не увидишься, объявлениями «Сдам» и шумом отбойного молотка в 7:45 утра. Он не враждебен — в этом его особенная жестокость. Он как вязкая доброжелательность: сначала съест твои привычки, потом походку, потом манеру думать.

На улице становиться темно. Вдалеке, через лесок, поблескивают огни трассы. В самом СНТ фонари почти не горят — темнота и тишина.

— Хоть бы до машины дошли, — шутит Сергей, щурясь в темень.

Мы светим фонариками. Жан с фонарём идёт впереди, показывая дорогу к воротам товарищества. Его фигура в темноте кажется шире, чем днём, при этом в такое время дня видно только для белых глаза и белые ладошки, которыми он машет, когда что-то снова объясняет своей жене.

Аля в очередной раз шепчет мне, что всё получилось сумбурно, и что вообще она не понимает, какой в этом будет смысл.

Мы доходим до машины. Жан открывает ворота, машет рукой — и остаётся там, в темноте. Как будто он тут всегда и был. Как будто и не мы приехали к нему, а он — вынырнул на пару дней в нашу реальность, чтобы мы его записали и успокоились.

Через десять минут мы уже на трассе. В машине тепло, в салоне пахнет чаем из термоса, Серега ест печенье, Аля рулит и слушает песню с грустным женским вокалом.

Я смотрю в окно. Где-то позади — СНТ, в котором живёт человек, не похожий ни на кого. И, может быть, именно поэтому — похожий на всех сразу.  

А во-вторых – это канал: https://t.me/vovtorix