Где сейчас прячется Путин | Валерий Соловей

Смотрите полный выпуск на YouTube

Ирина Аллеман: О том, зачем Путину понадобилась персональная противовоздушная оборона [расскажет] Валерий Дмитриевич Соловей. Добрый вечер.

Нино Росебашвили: Здравствуйте.

Валерий Соловей: Добрый вечер, коллеги! Добрый вечер, уважаемые зрители и слушатели. Ну, зачем она ему потребовалась – это понятно. Страна находится в военном положении. Возможно, оно скоро будут объявлено на самом деле официально. То, что не было сделано еще в феврале. Это первое. Второе, на самом деле, опять же, это всего лишь усиление той системы ПВО, которая там существовала. И третье, самое интересное, самое важное. Владимир Владимирович очень редко бывает сейчас в своей резиденции на Валдае. Он в основном предпочитает находиться за Уральским хребтом в очень надежных убежищах, куда украинские дроны и потенциальные ракеты НАТО вряд ли долетят. Если долетят, то точно не смогут поразить свои цели. Так что это носит скорее, я бы сказал, не стратегический, защитный характер, а политико-психологический, символический – размещение новой системы ПВО.

Нино Росебашвили: Политико-психологически направлен на кого: на себя, на свое окружение, на граждан страны? Как вы видите эту ситуацию?

Валерий Соловей: На российское общество. Ему надо объяснить, что враг у ворот что все зашло слишком далеко, что мы готовы к объявлению народной войны. Это тот концепт, который родил Сергей Владиленович Кириенко. И для этого очень хорошо показать, что даже в Москве, даже возле резиденции президента сейчас приходится устанавливать системы ПВО. В национальной столице такого не было с 1941 года. Но резиденция президента, поверьте, очень хорошо охранялась и до этого более чем хорошо. Это уже, что называется, обжегшись с молоком, начинают дуть на воду.

Нино Росебашвили: Но не является ли условное признание того, что всенародная война на пороге, поражением? Учитывая, что все 11 месяцев, которые исполнятся уже завтра, Владимир Путин пытался продавать победу.

Валерий Соловей: Ну, борьба с украинскими нацистами, демилитаризация, денацификация Украины идет настолько успешно что приходится теперь защищаться не на дальних рубежах, а на ближних рубежах. Это, естественно, вызывает массу вопросов. Это естественно, вызывает вполне определенную реакцию у людей, даже если они считают, что СВО это справедливое предприятие, но у них это не может не вызывать вопросы и недоумение, по крайней мере. Да, вызывает, конечно, иначе быть не могло.

Ирина Аллеман: Валерий Дмитриевич, говоря о защите, не могу вас не спросить про возможное нападение. В частности, различные эксперты прогнозируют наступление со стороны России, которое путинская армия предпринять либо в ближайшее время в феврале, либо другие эксперты прогнозируют на май. Хочу вас спросить, на ваш взгляд, готов ли Путин действительно сейчас поставить на карту все, что у него есть и предпринять еще одну попытку наступления? Вспоминаю, что год назад перед началом нападения на Украину операция, которая планировалась Путиным, называлась «Бросок мангуста». Как думаете, предпримет такой «Бросок мангуста 2.0»?

Валерий Соловей: Это была бы уже, наверное, операция с другим названием, скорее паровой каток. Так это мыслится. И на самом деле наступательные действия российские вооруженные силы предпринимают, по крайней мере, в Запорожской области. Ну и то, что вы комментировали касательно Бахмута. Это история, длящаяся с августа. Путин хотел бы, ему рапортуют, что, мол, военные готовы. Но я знаю это, это в общем уже не секрет, как выражается Симоньян, в московских гостиных, что военные как раз бы не хотели бы этого делать ни в коей мере.

Нино Росебашвили: Песков сегодня то ли случайно сказал правду, то ли уже не мог юлить и вынужден был ее сказать, но все-таки признался, что мобилизация продолжается, и указ, подписанный Владимиром Путиным, не терял своей силы, о чем было известно уже довольно давно, но тем не менее. Как вам кажется, с чем связана такая робость и такая нерешительность? Почему мобилизация не становится масштабной и не становится той самой волной, которую все ждали последние несколько месяцев?

Валерий Соловей: А зачем, если можно, откусывать по кусочку? Это тот случай, когда хвост кошке рубят по кусочку, решили не пугать, слишком много было информации о мобилизации, слишком много страхов и тому подобное, поэтому решили все это дело развивать постепенно.

Ирина Аллеман: Валерий Дмитриевич, Американский институт изучения войны в очередной своей сводке рассуждает о взаимоотношениях в российской военизированной верхушке и высказывает предположение, что «звезда основателя ЧВК «Вагнер» Евгения Пригожина закатывается, и Путин сейчас решил сделать ставку на регулярную армию». Это я сейчас даже немножечко возвращаюсь к своему предыдущему вопросу про возможное наступление Путина. Как вы думаете, если в этой самой военизированной верхушке сохраняются условные башни, то чья сейчас усиливается, а чья, может быть, ослабевает?

Валерий Соловей: Да, в этом отношении Пригожин действительно ослаб. Он надоел очень многим, его хотели бы сдержать. Его ресурс военный во многом сожгли, хотя он сохраняет, тем не менее, некоторое влияние. Но это влияние хотят в том, что касается военных дел, направить ЧВК скорее по прежней стезе в Африку. Ну, у Пригожина сохраняются финансовые ресурсы, значительные медийные ресурсы и его репутационный ресурс, основанный на его брутальном и вызывающем стиле поведения и на его все-таки довольно больших связях.

Да, сейчас операцией руководит Герасимов, его трудно назвать симпатизантом Пригожина, скорее наоборот. Все находится в руках военных. Вы абсолютно правы в своем предположении.

Нино Росебашвили: Что касается Пригожина и его ресурсов, он, как и многие из путинской элиты, является просто держателем этих акций или успел за это время нарастить собственный какой-то потенциал? То есть условно, когда мы говорим, что у Пригожина есть какой-то медийный ресурс, силовой, принадлежит ли этот ресурс ему в полной мере?

Валерий Соловей: Да, у Пригожина есть эти ресурсы, и он их контролирует в значительной мере. Я не могу сказать, что стопроцентно, но в значительной мере, это колоссальные ресурсы. Что касается финансовых, под контролем находится сумма до 15 миллиардов долларов.

Нино Росебашвили: И тогда как раз в продолжение этой истории нельзя было не заметить противостояние Министерства обороны и Евгения Пригожина, о котором вы тоже говорили буквально пару минут назад. Вот, например, телеграм-канал «Можем объяснить» пишут, что дочка Минобороны подала компаниям Пригожина рекордное количество исков. Из-за того, что опять Евгений Пригожин поставляет некачественную еду и особенно много этой некачественной еды было в первый год войны. Как вам кажется, является ли это еще одним шагом в этом общем каком-то танце? Или это все-таки разнонаправленные потоки и суды отдельно, и взаимоотношения Минобороны Евгения Пригожина отдельно?

Валерий Соловей: Коллеги, вы абсолютно правы, это не отдельные шаги, это скоординированное ограничение его инициативы и указание ему на существование границ. Тут вы абсолютно правы. Я думаю, это даже не требует особо долгих разъяснений для наших уважаемых зрителей.

Нино Росебашвили: Границы очерчивает Владимир Путин?

Валерий Соловей: Это в данном случае коллективное мнение ближайшего окружения не только самого вождя, но ему очень многие жаловались на Пригожина, включая ближайших сподвижников вождя.

Нино Росебашвили: Мы можем обозначить горизонт опасности от Евгения Пригожина и его активности? Касается ли она, например, условных выборов 2024 года или может ли Евгений Пригожина, есть ли у него такая интенция, как вам кажется, стать федеральным и легальным политиком в том, что осталось от российской политики на данный момент?

Валерий Соловей: Евгений Викторович, насколько я знаю, для себя ничего не исключает, но исходя из своего стиля, исходя из оценки ситуации, эту оценку с ним разделяют очень многие, то есть это не только его личная оценка. Он предполагает, что дело в России перейдет в серьезный политический кризис, и в этом кризисе он намерен принять самое активное и действенное участие. И не столько, может быть, занять самому ведущую позицию, сколько стать делателем королей. Такое в истории не раз уже приключалось со многими командирами наемников. У него есть шанс оказаться одним из исторических персонажей. По крайней мере, я так понял, что он на это рассчитывает. Что получится на самом деле? Исходя из того, что его амбиции сейчас сдерживают те люди, которые входят в российскую элиту, понимают, как вы очень изящно выразились, его интенции и постарается их сдержать, безусловно.

Нино Росебашвили: Все-таки культурные люди, надо держать себя в руках.

Ирина Аллеман: Мы так много говорим о Евгении Пригожине, что хочется уже на этом и закончить. Однако не могу не поделиться прогнозом нашего коллеги, директора по политическим проектам ФБК Леонида Волкова, который говорил о том, что к середине 2023 года, на его взгляд, Пригожина уже не будет в российской политике, по крайней мере, в том качестве, в котором он присутствует сегодня. Возможно, у вас есть свой прогноз на этот счет?

Валерий Соловей: Ничего определенного сказать не могу. Это будет зависеть в действительности от общей политической рамки, от общеполитической динамики. Если те перемены, которые сейчас готовятся, весной начнутся, то нас ожидает очень непростое лето и очень жаркая горячая осень. И Евгений Викторович хотел бы в этой осени принять участие. Смогут ли его остановить на взлете, как украинские дроны, я не знаю, или он доберется до цели?

Ирина Аллеман: Простите, пожалуйста, я перебью и уточню. Говоря о жарком, судя по всему, интересном времени, вы имеете в виду возможное наступление России и его последствия или что-то другое?

Валерий Соловей: Две линии, которые на самом деле переплетаются. Военная – то, что мы обсуждали с вами в первой части беседы, я имею в виду предполагаемое наступление. И вторая линия – это политическая, это те обещания, которые дал Путин своему окружению, связанные с его уходом. И окружение, я бы сказал, с нетерпением, не только общество или значительная часть общества, но, что интересно, уже большинство окружения с нетерпением ждет, когда президент выполнит свои обещания, ведь могут его и поторопить.

Ирина Аллеман: Это само собой. Хотелось бы, чтобы он поторопился. Но почему-то пока еще не особо торопится. В какой момент Владимир Путин давал обещания уйти? Мне кажется, наоборот, начинают готовиться к избирательной кампании 2024 года. И Путин всем своим видом демонстрирует, что никуда он не пойдет. В общем, даже заставляет и королеву Елизавету ждать второй раз, и всех остальных тоже.

Валерий Соловей: Естественно, он должен демонстрировать иначе. Если бы он сейчас показал слабину, он бы оказался для всех по-настоящему хромой уткой. Достаточно опять же послушать, что говорят в московских гостиных, в первую очередь, в таких мрачных кабинетах, которые находятся в Арбатском военном округе и в том здании, которое называется контора. И я могу вам просто привести цитату, она очень характерна: «Он это уже не он, а, может быть, не совсем он». Я не буду расшифровывать. Мне кажется, понятно. Это в духе того заявления, которое сделал Зеленский во время своего выступления во время завтрака в Давосе. И, поверьте, это имеет более чем серьезные основания. Или как в знаменитом фильме «Иван Васильевич меняет профессию», помните, заканчивается историческая часть чем? Царь ненастоящий. Приблизительно так это сейчас выглядит. И это впервые такое настроение проникло в среду служивых.

Ирина Аллеман: Ну, знаете, к слову о выборах. Сегодня глава ЦИК Элла Памфилова сообщила, что планово ведется подготовка к выборам в Заксобрания так называемых новых регионов, аннексированных Россией. По словам Памфиловой, они намечены на сентябрь 2023 года, то есть в единый день голосования. А решение о том, проводить ли их в условиях военного положения, будут принимать сами регионы. Что думаете об этом избирательном казусе? Честно говоря, я бы так его назвала, поскольку аннексированные регионы, мягко говоря, не то, чтобы действительно являются частью российской территории на самом деле, не то чтобы там есть кому голосовать. И не то, чтобы там соблюдается хоть какая-то видимость законов?

Валерий Соловей: Есть некоторая правовая неясность. Я мягко сформулирую. Не говоря уже о том, что даже в окружении президента крайне недовольны тем, что он попытался внести правовую ясность насчет статуса так называемых новых территорий. Я бы предположил, что выборы там вряд ли состоятся.

Нино Росебашвили: Тогда есть еще один сюжет Валерий Дмитриевич, и мы попросим вас прокомментировать. Сразу скажу, что автор расследования проекта у нас тоже будет во второй части нашей программы. Но сейчас, если можно, тоже политологический анализ. Выяснилось, что в Росрезерве сидят все те же знакомые лица, которых мы с вами привыкли видеть в других расследованиях и везде, где есть деньги, где есть возможности и какие-то перспективы. Вот вся привычная эта компания присутствует тут как тут. Учитывая, что на этот раз речь идет о том, что армия, которая своими жизнями рискует буквально в ежедневном формате, недополучает из-за того, что очередные друзья Владимира Владимировича очень хорошо устроились. Может ли это, как вам кажется, быть триггером или каким-то поводом для очень, скажем так, напряженной дискуссии между путинским окружением и военными? Учитывая, что все-таки получается, что наступают на их непосредственные интересы.

Валерий Соловей: Я понимаю, но вряд ли. Дело в том, что все в курсе. Военные в курсе были давно, и, к сожалению, многие в доле, поэтому есть что-то вроде круговой поруки. Это первое. Второе, все попытки раздуть скандал по антикоррупционным разоблачениям предпринимались так называемыми Z-каналами, но тут же купировались. Поэтому я не думаю, что это возымеет какие-то следствия, что во влиянии на общественное мнение, что во влиянии на внутриэлитные расклады. К сожалению, к этому все привыкли, к великому сожалению.

Ирина Аллеман: Валерий Дмитриевич, последний вопрос вам задам. Касается он того выражения сочувствия и сострадания, которое проявляют россияне, принося цветы, мягкие игрушки, свечи и создавая таким образом стихийные мемориалы в память о трагедии в Днепре. Скажите, пожалуйста, на ваш взгляд, это всего лишь выражение сочувствия? Или, возможно, это такая форма протеста, которая, может быть, единственная, осталась доступна россиянам?

Валерий Соловей: Я думаю, что вы правы. Дело в том, что мы находимся в такой ситуации в России, что любой человеческий жест оказывается одновременно политическим жестом. И для того, чтобы совершить человеческий жест, недостаточно сострадания, что, казалось бы, естественно, надо еще обладать определенным мужеством. Поэтому да, это можно расценивать как политический жест. Власть это расценивает именно таким образом. Мы с вами это прекрасно видим.

Ирина Аллеман: Ну, собственно, мы видим, что власть пока не понимает, что делать. В Москве задерживают, в других регионах, по крайней мере, не поступала информация о том, чтобы прям задерживали или автозаки выставляли. Как будто бы власть растеряна.

Валерий Соловей: Да, вы знаете, в регионах ждут указаний из Москвы или примера Москвы. Вдруг выяснится, что люди не соблюдают эпидемические предписания? Они ведь еще не отменены до сих пор, понимаете ли.

Ирина Аллеман: Ковид прошел, предписания остались.

Валерий Соловей: Да. Или они не подчинялись законным требованиям сотрудников полиции. Или они матерились.

Ирина Аллеман: Тем, что существовали?

Валерий Соловей: Да, поэтому я бы вообще ничего не исключал. С этим очень просто, как мы знаем. Власть наблюдает не примет ли это массового характера. Если это вдруг, не дай бог, начнет расширяться, то она, конечно же, заблокирует. Не дай бог для власти.

Присоединяйтесь к нашим ежедневным эфирам на канале «Популярная политика»