Валентинки

— Это твой почерк!

Готье даже вздрагивает от неожиданности, когда перед ним оказывается маленькая красная открытка с аккуратным белым бантиком и печатными буквами — признание в чувствах. Между прочим прямо перед тарелкой. Абсолютно невежливо — Готье так и завтрак оставит в тарелке. Справедливости ради, он скорее заснул бы лицом в ней, если бы не взъерошенный, как воробей, Оливер. И вопрос его — даже не вопрос, а уверенное утверждение.

— Не помню, чтобы я когда-то писал печатными буквами.

— Ну это твой почерк! Я в этом уверен на сто процентов! Это говорит моя чуйка, понимаешь? 

Но Готье только плечами пожимает, мол, нет, не моё, не угадал, и чуйка твоя сломалась, сходи почини.

— Я думал, тебя с утра уже завалили валентинками. Не будешь же ты разбираться, от кого каждая.

— Но я думал, твой почерк… — с протяжным вздохом и тоской в голосе говорит Оливер, растекаясь по столу, — Ах, Готье, я думал, ты меня любишь и у нас всё серьёзно…

Готье не сдерживает тихого смешка — энергии у Оливера удивительно много, хоть отбавляй. Сегодня он даже не походит на человека, который воет каждое утро, попадая ровно в ноты гимна Октавии — просто чтобы его вопли отчаяния не было слышно за тонкими стенами всем вокруг. 

Вместо завтрака Оливер выбирает крутить в пальцах небольшую открытку  — это точно самодельная валентинка, аккуратная и выполненная просто, но у дарителя определённо есть вкус.

— Что у вас тут за шум? — учтиво интересуется Леон, присаживаясь рядом, и Оливер тихонько вздыхает.

— Над моими чувствами нагло насмехаются, а я героически терплю.

— Кто посмел?

— Кто-кто, глянь — сидит усмехается, — фырчит-бурчит себе под нос Оливер. — Мне вон, видишь, валентинку подарили, а Готье не признаётся, что это его почерк. Ещё и отшил меня, прямо с утра день не задался!

Теперь приходит очередь Леона усмехаться, по-доброму, конечно, потому что за всю драму и нотку трагизма в каждом дне у них несёт ответственность Оливер, причём с неприкрытой гордостью, ещё и в грудь кулаком стучит, дескать, смотрите, я тут за всех отдуваюсь, имейте совесть. Им же с Готье приходится исполнять более спокойные роли в этом спектакле жизни.

Леон забирает измученную валентинку, слегка касаясь пальцами руки Оливера, рассматривает с видом знатока.

— Симпатичная. Но почему именно эта так тебя привлекла? Я уверен, что ты еле открыл дверь комнаты, потому что её засыпали открытками.

— Ты слишком в меня веришь, Леон, — драматично вздыхает Оливер. — Я просто подумал, что это был почерк Готье. Так расстроился — я же ему ничего не приготовил, а так он меня ещё и отшил.

— То есть, ты мне ничего не приготовил, но я в чём-то виноват? — не без усмешки интересуется Готье, а Оливер набирает в грудь воздуха, возмутиться хочет, рот открывает и замирает. Только фыркает, потому что сказать нечего, и Готье искренне ему благодарен — только это спасло его поганое настроение с утра.

— Может, Скэриэл? — пожимает плечами Леон, продолжая крутить открытку в руках. Оливер кладёт ему голову на плечо — от взгляда Готье не ускользает, как Леон напрягается от этого простого дружеского жеста и почти не дышит, рассматривает ещё пристальнее, щурится, но отрицательно мотает головой из стороны в сторону. 

— Не его стиль. Скэриэл скорее всего бы орал под окнами, потому что вытоптал на снегу кривое сердце и это нужно обязательно оценить. А это — дело рук кого-то более…

— Более? — машет рукой Леон, выжидая ответа, но Оливер думает и думает долго, лишь мычит, пытаясь подобрать нужное слово.

— Ну не знаю, более… Более, ну, адекватного, что ли? Спокойного. Или спокойной… Точно не Скэриэл. У него тем более походу другие планы на сегодня.

Готье точно не доест за такими разговорами — кусок в горло не лезет, но он старается не подавать вид.

— Это какие? 

— Вы не видели? Он фотку выложил с кем-то. Причём… интересная, короче, фотка… Эх, меня б так придушили… Так, о чём это я? Короче, непонятно, кто там. Ты не знаешь, Готье?

Готье знает. Догадывается, если быть точным, потому что вариантов не так уж много: последнее время этот полукровка носится только с одним человеком, хоть и не показывает это слишком явно. И нет, он не ревнует — между прочим он тоже насобирал с утра достаточно красных и розовых сердечек, одно, совсем маленькое, даже нащупал в волосах, так что свет клином на Скэриэле не сошёлся.

Как и предположения Оливера, что это его рук дело.

***

Следующую валентинку Оливер находит в сумке в середине учебного дня. Она сделана в абсолютно таком же стиле, как и первая: выдержанная, строгая, но красивая и аккуратная. В ней буквы тем же почерком складываются в приглашение на свидание подальше от посторонних глаз, и своим стилем она слишком выбивается из общего количества открыток, которые их компания интровертов успела получить за день.

— А вдруг это чей-то злодейский план, чтобы втереться ко мне в доверие? Вдруг это маньяк?  — в перерыве между лекциями задумчиво протягивает Оливер, не переставая рассматривать подарок.

— Может, найти тебе лупу — вдруг там злодейский шифр? — пихает его локтем в бок Готье и слышит смешок Леона. Оливер только глаза закатывает, на Готье смотрит осуждающим взглядом, но тот только ладони поднимает и всем своим видом говорит: «Я просто предложил».

— У меня тут, может быть, на кону личная жизнь или жизнь в принципе, а ты вместо дружеской поддержки надо мной издеваешься! — Оливер театрально цокает.

— Просто чего ты так прицепился? У тебя полно других поклонников, судя по всему.

— Молчал бы. Сам весь во внимании сидишь и светишься. Вечером посмотрим, у кого больше будет.

— Без проблем, — хихикает Готье — ему без разницы, по большому счёту, но желание Оливера — закон. Тем более такое безобидное. — Так прицепился почему?

— Ну понимаешь… Они какие-то другие. 

— Другие?

— Ну выделяются из всех. Как будто этот человек со мной хорошо знаком. Ну скажи, Леон, чего ты молчишь? Выделяются, а?

Леон вздрагивает, словно просидел весь разговор в своих мыслях и пропустил мимо ушей весь спор. Даже не словно — действительно смотрит на них потерянно.

— Всё хорошо? — с волнением спрашивает Готье, и Леон едва кивает.

— Обычные валентинки. 

— Да вы издеваетесь. Вечером точно выясним, кто больше собрал. Так, чисто из принципа, чтобы посмотреть на ваши кислые лица.

— А… Ты не пойдёшь на свидание? — прикусывая губу, спрашивает Леон. — Тебя же позвали. Человек будет ждать.

— Маньяк, ты хотел сказать.

— На территории Академии?

— Леон, чтобы идти на свидание — надо сначала знать, с кем. А вдруг это… девушка. Мне же надо морально подготовиться отказать. Плакать ещё начнёт… А я что? Я ж не специально такой. 

— А Готье звать не будешь за компанию?

— А я с ним теперь не разговариваю.

— Извини? — в непонятках отвлекается от тетради с прошлой лекцией Готье.

— Ладно, я тебя прощаю. — Оливер одним аккуратным и чересчур театральным движением смахивает чёлку — исключительно драматизма ради. — Но тебе повезло, что мне надоело обижаться. 

Готье не сдерживает смешок.

***

Оливер врывается в библиотеку вихрем, чуть не сносит двух мирных патрициев, но находит друзей за дальним столом. На него шикают, смотрят косо, глаза закатывают, а ему всё равно — Брум с громким хлопком припечатывает новую валентинку в том же стиле к поверхности стола. Через стеллажи пролетает этот звук эхом, и Готье уверен — все взгляды прикованы к ним, а у него и так силы от пристального внимания к собственной персоне за сегодня иссякли.

— Тут написано, что мы знакомы, — хнычет Оливер и роняет голову на стол, спасибо, что не с таким же оглушительным хлопком. — Я просто подумал страшное.

— И… в чём заключается твой страх? — стараясь не отвлекаться от домашнего задания, спрашивает Леон, но Оливер молчит так долго, что ему приходится оторвать голову от ноутбука, повернуться и взглянуть Оливеру в глаза.

— Леон, ты просто представить себе не можешь, насколько это страшное предположение, — голос Оливера утихает до шёпота, что даже Готье на другой стороне стола приходится навострить уши, и он обхватывает плечи Кагера. Тот замирает, что от внимательного взгляда Готье не утаить, не дышит почти, и Оливер продолжает ещё тише, придвигаясь ближе к Леону: — У меня предположение, что это дело рук… знаешь кого?

— Кого? — хрипло выдавливает Леон и совсем теряется, когда Оливер оказывается совсем близко.

— Лаванды Фло. 

Готье физически чувствует, как расслабляются мышцы Леона, и как тот дышать ровнее начинает.

— С чего ты решил? — пытаясь сохранить спокойствие в голосе интересуется Леон. 

— Ну, от ненависти до любви… Девчонки, вроде, любят такое. Хотя нет… — устало выдыхает он, — у неё точно нет вкуса. Все открытки были бы тогда лавандовые, забрызганные духами и украшенные блёсточками, чтобы я измазался в них, ходил по Академии и сиял, как цветочная феечка. 

— И чем это отличается от каждого твоего дня?

— Готье! — громко возмущается Оливер, и на него шикают с соседнего стола. 

— Слушай, если тебе интересно, кто это, то просто сходи на место встречи. Не думаю, что случится что-то страшное. — Леон пожимает плечами.

— Можно, но куда? Там не написано.

— Может, валентинку перевернуть надо? — в голосе Леона сквозит недовольство и нотка усталости, и Готье хочет поддержать его, похлопать по руке и сказать, что всё наладится, но сегодня в центре внимания Оливер.

— Точно! Леон, ты гений! — У Оливера глаза блестят от восхищения. Он среди прочих красно-розовых бумажек, тетрадей и учебников откапывает ту самую валентинку с приглашением, и на её обратной стороне действительно прописано место встречи и даже время. Место знакомое, достаточно скрытое от посторонних глаз, несмотря на то, что находится на территории Академии. — Надеюсь, туда вечером не попрутся все парочки. А как ты понял, что на обратной стороне что-то ещё есть?

— Я… — Теряется Леон, но мгновенно собирается. — Это просто очевидно. 

Но Оливеру, по всей видимости, нет — иначе он не смотрел бы на Леона с таким блеском в глазах.

***

Вечером под покровом темноты Оливер тащит за собой Леона на место встречи. Под ботинками хрустит тонкий слой снега — в Октавии зима ещё властвует, уходит постепенно, но не это важно. Важно — кто этот таинственный даритель самодельных валентинок, которые так привлекли внимание. У Оливера с десяток приглашений от тайных поклонников, но это — особенное, он не просто чувствует, он это знает, но объяснить никому не может.

— Так, смотри, твоя задача просто стоять и наблюдать…

— Не знал, что ты тащишься от подобного жанра, — выдаёт Леон со смешком, и Оливер оборачивается с румянцем на щеках — даже в полутьме это очевидно.

— Леон-Леон, — журит он, покачивая головой, — а с виду такой хороший мальчик… У меня… другие предпочтения. Во, пришли, кажется. Забор? Забор. Вон река. Значит оно. Прячься. 

Но Леон не двигается с места.

— Хей, прячься, — удивлённо смотрит на него Оливер. — Вдруг там человек боится выйти? Ну я бы боялся. Нет, я в принципе не решился бы на подобную авантюру.

— Не боится, — пожимает плечами Леон, кусая губу. — Может, только самую малость. 

Оливер смотрит на него этими своими очаровательными большими глазами, моргает часто, так забавно голову в сторону наклоняет, словно прочесть в лице Леона ему что-то хочется, а он не знает, с какой стороны начать, ведь там все фразы вперемешку. Леон сам себя иногда прочесть не может, а дать этот лишний повод мучиться другому человеку — сверх эгоизма. Он в принципе эгоист такой, особенно когда берёт Оливера за руки — такие холодные и покрасневшие от холода, вот дурак, он же просил взять перчатки, — и тихо, дрожащим голосом произносит:

— Это я. 

Оливер от неожиданности рот открывает, хлопает светлыми ресницами — в полутьме столь очарователен и красив, и светлые волосы его переливаются от света фонарей.

— Это ты?.. — переспрашивает он. — Что ты?

— Оливер, это мои валентинки. 

— А, — тянет он, замирая с открытым ртом, но улыбается, — вон что. Ну ты хоть бы сказал! Заставил меня думать ерунду какую-то целый день, ну ты чего, а вот я…

— Оливер, — тихо зовёт Леон, — я серьёзно. 

Весь поток изо рта Брума прерывается на полуслове. Он всегда болтает без умолку, когда не знает, что сказать — и в этом очарование Оливера, один из пунктов его очарования, но сейчас молчит и хлопает синими глазами.

Замирает, ищет в глазах Леона ответы, но он и так дал всё, что мог и на что у него есть силы, и губы Оливера сами собой растягиваются в улыбке. Леон только в этот момент понимает, как дрожат руки и как дышится тяжело.

— А Оливия мне сразу сказала, что это ты. Я и не сомневался, — голос его такой тихий и мягкий, что им укрыться хочется.

— Тогда зачем всё вот это было? 

— На реакцию твою посмотреть, — хихикает Оливер смущённо, пожимает плечами. — Ты так мило пытался сделать вид, что вообще ничего не знаешь и тебе неинтересно, отстранённый какой-то, а потом так спалился, когда попросил перевернуть валентинку. 

Леон не сдерживает улыбки. Он дрожит слегка, как когда-то дрожал перед выступлениями, но этот момент ещё более важный в его жизни. Мягкие холодные пальцы Оливера гладят его ладони, тусклый свет фонаря освещает мягкий румянец — то ли от мороза, то ли от всей ситуации. 

Он молчит ещё немного, выдыхает, словно с духом собирается, осматривается по сторонам, как преступник, и медленно тянется к Леону, давая возможность отступить. Леон чувствует это, знает, но не двигается, поэтому Оливер его целует  — и целует так, что внутри сотня галактик рождается. Его губы мягкие, касания пальцев невесомые, но так удерживают в реальности, особенно когда портят укладку, и Леону ничего не остаётся как медленно таять от рук Оливера, его губ и умелого нежного поцелуя. Ничего не остаётся, кроме как вздрагивать от прикосновений к чувствительной коже шеи, когда мурашки по всему телу проходятся. Но Леону так мало, он оказывается таким жадным, он бы так вечность простоял под тусклым светом фонаря, взлохмачивая мягкие волосы и вслушиваясь в неровное дыхание. 

Оливер пахнет цитрусами, и целовать его, как нежится в летнем дне под пение птиц. Он сам по себе — как чистое небо в цвет собственных глаз, и Леону уже не так важен мороз на улице, когда в груди разливается тепло. Его касания — лучи нежного летнего солнца, греют Леона, замёрзшего после долгой спячки в одиночестве.

Оливер напоследок кусает нижнюю губу, оттягивает её, и Леон только от одного этого действия чувствует сладкую истому во всём теле. Дышит тяжело, и глаза Оливера так близко — даже в полумраке можно рассмотреть узор на радужке.

Между ними он протягивает мизинец.

— Пообещай мне, что что бы не случилось между нами — мы останемся друзьями. Ты хороший друг, Леон, я не хочу, нет, я не смогу тебя потерять просто из-за собственной дурости и пустой ревности. Обещаешь?

Его шёпот обжигает опухшие губы. Леон кивает едва-едва, слышит Оливера через слово, потому что всё ещё не здесь, всё ещё внутри переворачиваются и кипят чувства и эмоции, но протягивает свой мизинец и крепко жмёт палец Оливера. Не выдерживает, мажет поцелуем куда-то в уголок губ и прижимает его так крепко, зарываясь носом в шею, вдыхая аромат лета. Он решился и его даже не отвергли и не отвергнут.

— Ты такой очаровательный, Оли, — тихо шепчет Леон, и всем телом чувствует секундную дрожь Оливера, который обнимает крепко в ответ. 

— Прости, что не сделал тебе валентинки, — слышит Леон и не сдерживает добрую усмешку.

Они возвращаются вместе, тихо болтают о мелочах, шутят и смеются, и впервые за долгое время оба чувствуют себя понятыми. Оливер даже умудряется обсыпать Леона снегом, но не остаётся без ответного расстрела снежками. А потом их и вовсе пробирает смех, когда они замечают большое старательно вытоптанное огромное сердце у Готье под окнами…