Валентинка.

Фонари вдоль улицы горели неровно — то вспыхивая ярче, то вновь затухая, будто устав от борьбы с густым февральским снегом. Белые хлопья неслись хаотично, цеплялись за карнизы, застывали на редких прохожих, окутывали город лёгкой пеленой. Ветер гнал их по асфальту, поднимал в вихрях, заполняя собой тёмные переулки, пока не исчезал среди высоток. За запотевшим окном небольшого кафе теплым светом мерцали тусклые лампы. Внутри пахло кофе, свежей выпечкой и чем-то сладким, приторным, будто слишком долго стоявшим на полке. В воздухе висел аромат корицы, но даже он не мог заглушить лёгкую горечь обжаренных зёрен, доносившуюся от стойки, где бариста лениво отмерял очередную порцию эспрессо. В дальнем углу, за столиком у окна, сидел Линч. На столе перед ним стояли две чашки кофе. Одна — его, почти нетронутая, уже остывшая, другая — напротив пустующего кресла, с лёгким паром, медленно исчезающим в воздухе. Палец машинально водил по ободу чашки, следуя кругу за кругом, оставляя слабый отпечаток влаги. Он вздохнул, взглянув на экран телефона. Ни звонков, ни сообщений. Тишина.

— Ну и где ты ходишь… — пробормотал он вполголоса, больше для себя, чем для того, кого ждал.

Рука сжалась в кулак, пальцы с силой сдавили телефон, но он тут же ослабил хватку, медленно выдохнул. Это было глупо. Злиться на него? Бессмысленно. Джон всегда опаздывал, всегда находил оправдания — то запутался в мыслях, то потерял счёт времени, то застрял в очередной нелепой ситуации. Это было в его духе. Но сегодня что-то было не так. В этот раз ожидание ощущалось иначе. Он бросил взгляд на дверь, за которой всё ещё бушевала метель. Люди заходили, торопливо стряхивали снег с плеч, грели ладони о горячие стаканы. Никто из них не был тем, кого он ждал. Откинувшись на спинку кресла, снова взял телефон. Время тянулось медленно, каждое обновление экрана приносило лишь разочарование. Последний диалог — их короткая переписка час назад.

«Буду через десять минут.»

Прошло тридцать. Потом сорок. Теперь уже больше часа. Он снова поднял чашку, сделал глоток. Остывший кофе обжёг язык странной горечью, лишённой тепла. Вкус разочарования. За окном снег усилился, улица теперь выглядела почти пустынной. Вдалеке чей-то силуэт мелькнул между фонарями, но быстро исчез за углом. Он чувствовал, как в животе зарождается неприятное, липкое беспокойство. Где он? С их последней встречи прошло уже четырнадцать часов, а ощущение, что мир вокруг замедлился, не покидало. Словно каждое мгновение растягивалось, становилось длиннее, тяжелее, будто время решило задержаться и не отпускать. Не хватало одного простого движения — шага вперёд. Вздоха. Он вспомнил, ту встречу, и всё те сказанные тогда слова.

— Да не волнуйся ты! — голос был лёгким, как обычно, но даже в нём сквозила нотка суеты. Писатель, весело поправив очки, уверенно балансировал на краю тротуара, стараясь не свалиться в грязную снежную кашу, которая ещё не успела растаять от городского снега. Его шаги были быстрыми, точными, в его движениях была какая-то ненавязчивая энергия, что-то, что всегда заставляло окружающих его немного завидовать. — Мне просто надо забрать кое-что в киоске, потом сразу к тебе, — продолжал он, ни на секунду не задумываясь.

Журналист замедлил шаги, обратив внимание на его слова. Он осмотрел его скептическим взглядом — не то чтобы сомневался в обещании, а скорее пытался понять, что именно могло быть таким важным, что требовало срочности. Очевидно, это что-то незначительное, одно из тех вещей, которые тот называет важными, чтобы скрыть от других что-то более мелкое или личное. Он всё же знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, как тот способен не расставаться с секретами.

— Ты хоть скажи, что забрать — спросил он, пытаясь скрыть свое лёгкое недовольство. 

— Секрет — шатен ухмыльнулся, кивая в сторону дороги, делая шаги, которые казались намеренно игривыми. Он снова повернулся к тротуару и добавил: — Всё, беги, увидимся вечером!

Брюнет снова вздохнул. Махнув рукой, он развернулся и скрылся за углом, не в силах больше тратить время на дополнительные вопросы. Но что-то в воздухе, в том, как Джон сказал «увидимся вечером», заставило ощутить странную тяжесть, даже не зная почему. Он мог бы остановиться, но не сделал этого. Вместо этого ускорил шаг, и вскоре его фигура исчезла из виду. Джон стоял там ещё несколько секунд, будто прислушиваясь к его шагам, но когда не услышал ничего, продолжил двигаться вперёд. Улица была пустой, будто вся эта часть города в тот момент казалась застывшей в ожидании чего-то. Он повернул к пешеходному переходу. Асфальт под ногами был скользким, но движения были такими уверенными, что ему не хотелось замедляться. Парень не видел, как водитель грузовика, заметив его на пути, жмёт на сигнал. Не замечал, как люди на противоположной стороне перехода начинают обращать внимание на его фигуру, как они нервничают, замирая в той доле секунды, что предшествовала тому, что должно было произойти. Не услышал, как женщина, стоявшая в стороне, вскрикнула, видя его приближение. Было слишком поздно, чтобы предупредить. Улица была пуста, всё — как всегда. Он был уверен в своих шагах, в том, что перед ним пустой переход, свободный от препятствий. Но тут всё изменилось. Не почувствовав сразу. Тот резкий глухой звук, когда металл врезается в плоть, как если бы его кто-то сбил — слишком быстро, слишком неожиданно. В первый момент его мир — звуки, запахи, ощущения — стали размытыми. Всё пошло в темноту, в тотальное исчезновение. Сначала была боль. Короткая, как удар молнии, остриё боли вошло в грудь, и, кажется, только тогда он понял, что происходит. Это не было физическим ощущением, а чем-то иным, расплывчатым, как после удара по голове, когда не можешь понять, что на самом деле произошло. Ощущения, мысли — всё перемешивалось. Он пытался разглядеть вокруг, взгляд метался, но ничего не видел. Затем пришёл шок. Это было мгновение. Мгновение, которое застыло, отрубив от реальности, оставив только тело. Которое ещё как-то осознавало, что происходило, и отчаянные усилия самого себя как-то вернуться. Но не успел. Мгновение, и его сознание поглотила тьма. Может, в какой-то момент понял бы, что произошло, что оно было неизбежным, если бы время не замерло так резко. Но сейчас он просто не знал. А сейчас перейдём к позднему вечеру. Во время, когда город уже не спешит, когда последние звуки, сливаясь с туманом ночи, утихают, а всё вокруг словно сжалось в одно непрерывное дыхание. Тёмные улицы поглощали свет фонарей, и даже их тусклый свет казался далеким, как напоминание, что свет не всегда помогает. Ветер тянул за собой снег, разметая его по пустым тротуарам, заставляя каждый шаг казаться лишним. Всё было настолько тихо, что Линч мог слышать, как собственные мысли начинают звучать, как эхом отдалённый шёпот, на который нет отклика. Он стоял у двери морга, чувствуя, как холод проникает через пальцы, сжимающие скомканный клочок бумаги. Она была маленькая, плоская, неказистая на вид, но в её кажущейся обычности скрывалась для него бездна. Он не знал, как долго стоял там, уставившись на этот клочок. Время словно замедлилось, замерло. И, возможно, это была единственная в жизни ситуация, когда каждое мгновение длилось бесконечно, но не приносило облегчения. Медбрат стоял рядом, его тень вырисовывалась на двери, как нечто лишённое всякой человечности. Он был молчалив, осторожен, будто сам не знал, что сказать, как подать эти слова, которые уже не могли стать чем-то живым. Тонкие пальцы мужчины держали этот окрававленный клочок бумаги с точно такой же осторожностью, как если бы это был не просто листок, а нечто большее, могучее, опасное.

— Мы нашли это в кармане — наконец произнёс медбрат. Голос был тихим, невыразительным, лишённым интонаций. Но в нем было что-то тяжёлое, что-то неуверенное, что тот не мог точно понять.

Ответа не последовало. Он просто продолжал стоять, не двигаясь, словно эта короткая фраза должна была заставить его действовать, но ничего не происходило. Сердце продолжало биться слишком громко, а мысли — разрозненные, хаотичные, неуправляемые. Не понимая, что чувствует на данный момент. Не знал, что должно было прийти на смену этому состоянию. Просто стоял, наблюдая за буквами на клочке бумаги, которые не двигались. Эти слова казались чем-то чуждым, но в то же время были такими знакомыми. Он узнал их ещё до того, как прочитал. Прочитал, и не знал, как реагировать. Лишь стиснул бумагу в руках, как если бы она могла быть его последним якорем в этом океане чувств.

«Прости, что не сказал при жизни как сильно люблю тебя.»

Каждое слово врезалось в душу. Он знал почерк. Почерк был таким же, как и тот, что на многих бумагах, что он сам когда-то писал. Как бы это смешно ни звучало, он был до боли знакомым. Джон, его друг. Его брат. Мгновенная печаль, которая не смогла пронзить сердце, но, словно ледяная вуаль, обвила его душу. Он не плакал. Не мог. Слёзы, кажется, иссохли. Осталась только эта пустота, которая не могла быть заполнена ничем. Сжав бумагу сильнее, будто боялся что её потеря означала утрату последней нити, которая связывала его с тем, кого он знал. С тем, кто ушёл. Тишина снова охватила. В ушах стоял лишь гул. Силы покинули тело. Но взгляд был прикован к этим словам. Буквы плыли перед глазами, но не смывались, не исчезали. Они продолжали быть, продолжали напоминать о том, что не успели сказать, что осталось невысказанным. И не было смысла жалеть. Парень и сам знал, что, возможно, никогда бы не ответил так, как стоило. Иногда слова могли бы разорвать что-то, что и так не имело смысла.

— Как глупо — тихо сказал он, произнося слова, которые не могли вернуться назад. Эти слова не казались горькими, а скорее стали тем тяжёлым грузом, который накрыл его душу. Он говорил это не Джону, а самому себе. Понимание того, как всё завертелось, как каждый из них оставил что-то невыраженное, не сказал.

Он сжал бумагу ещё сильнее. Почти до того, чтобы разорвать её, но не решился. Это была его последняя связь, последнее свидетельство того, что на самом деле не было сказано, но когда-то имелось в жизни. Егор потерял что-то важное, возможно, это не могла быть пустая фраза, а просто то, что он не мог вернуть, что было вне его контроля. И, несмотря на весь этот внутренний хаос, он не знал, что делать дальше. В груди по-прежнему была пустота, но теперь она стала частью его. Он стоял, не отрывая взгляда от этих слов. Пытаясь поверить, что это не просто напоминание. Это был какой-то жест. Окончательное прощание. Но так ли оно было? Он стоял в коридоре, сжимая бумагу, как последний кусочек реальности, последний якорь, который не позволял ему уйти в темноту. Все казалось далеким, незначительным, и в то же время таким близким. Всё, что оставалось — это пустота, которая не давала покоя, не отпускала. Он мог бы вернуть всё, мог бы найти ответ, что-то, что заставило бы его поверить, что это не конец. Но не мог. Сейчас же уже не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Время больше не существовало. Всё исчезло, оставив только эти слова. Всё, что осталось от его друга — клочок бумаги, давно исписанный небрежно, но с такой глубокой правдой, что он чувствовал, как тяжесть заполняет грудь. Он сделал шаг в сторону дверей, но вдруг ощутил, как ноги предательски стали тяжёлыми, словно вес всего мира падал на него. Не мог двигаться, не мог понять, что происходит. Всё было в тумане, как если бы стоял на границе между этим миром и тем, что лежало за ним. Снова взглянув на бумагу, но слова казались ещё более чуждыми. Все эти "извинения", все эти "я люблю тебя" были лишними. Они не могли что-то изменить. Юноша рядом помог пройти до нужного кабинета, понимая какого это было терять кого-то столь близкого. Вдруг скрипнула дверь. Линч замер. Он знал, что не хочет этого видеть. Знал, что будет тяжело, что это выведет на новый путь. Но не мог уйти. Просто не мог. Не мог обойти тот момент, тот момент, когда ему нужно было сказать что-то, но теперь было поздно. Когда он вошёл в помещение, всё было таким же холодным и пустым. В воздухе висела тягучая, неприятная сырость. Приятный запах дезинфицирующих средств в носу не спасал от ощущения ужаса. Взгляд остановился на том месте, где его друг — тот, кто был с ним ещё совсем недавно, теперь лежал на столе. Тело было накрыто простыней, но журналист знал, что под ней скрыта та пустота, которую он не хотел видеть. С каждым шагом, приближаясь к тому месту, его сердце начинало биться всё быстрее. Хотелось отвернуться, закрыть глаза, уйти. Но что-то его держало. Что-то, что заставляло идти вперёд, даже несмотря на все его страхи и слабости. Он подходил всё ближе, и вот уже стоял рядом. Покрытая белой тканью фигура казалась таким же неестественным пятном, как и сам этот момент. Он знал, что должно было быть иначе. Должен был что-то сделать, не мог он так просто позволить этому случиться. Но вместо этого всё происходило так, как и должно было быть. Медленно подняв край простыни, не решился сразу взглянуть. И вот он увидел его. Тот, кто когда-то был живым, кто смеялся, кто придумывал все эти нелепые идеи. Тот, кого он знал., не был похож на себя. И это было так страшно. Линч не смог сдержать себя. Руки задрожали, когда он убрал ткань, не веря тому, что видит. Это был он. Это был тот самый писатель, кого он знал, кто был рядом. Но что-то было не так. Темные глаза, лишённые жизни, смотрели в пустоту. Его лицо, когда-то знакомое и живое, теперь казалось застывшим, потерявшим всякую энергичность. Это был не человек. Это была фигура, которую он не узнал бы, если бы не знал его слишком хорошо. Брюнет медленно опустил руки, и всё в нем затихло. Он стоял, не в силах поверить, что это происходит. Не знал, сколько ещё минут прошло, пока не отошёл от тела, чувствуя, как каждый шаг забирает силы. Глаза не могли оторваться от этой сцены, от этого ужасного сна, который стал реальностью. Он хотел уйти. Поверить, что это всё не так. Что есть выход. Но нет. Это было завершение, конец. Картинка, которую он не мог игнорировать. И в этот момент осознал, что никакие слова не могли бы вернуть назад то, что потеряно. Он зажмурился, стиснув зубы, но не плакал. Не мог. Душу сдавило болью, которая не могла быть выражена. Слова, которые так часто пытался сказать, остались внутри. Не было больше шансов. Только пустота. И в этот момент он ощутил, как его жизнь оборвалась. Парень уже не мог вернуться, не мог изменить ничего, что произошло. Он сделал последний шаг назад и вышел, не оглядываясь. В коридоре всё было так же тихо, как и до этого. Ничего не изменилось. Но теперь, в его жизни все кардинально изменилось. А в руках сжимал тот самый небольшой кусок бумаги, боясь упустить и потерять навеки.