Ваэты

Поэт хватается взмокшими ладонями за гладкие стены особняка и, как он думает сам, разгоняется до немыслимых цифр, а в голове крутится только одно слово - Кризалис. Все старания избежать редкого "Володя" внутри черепной коробке не увенчиваются успехом, и он решает дать волю бессмысленному тревожному потоку, от которого виски начинали седеть с каждой миллисекундой. Поэт держится свободной рукой за бок и почти сгибается пополам от колющей боли в области печени, словно это поможет ему исцелиться, или же та просто отдавалась эхом по целому органу. Тело целиком и полностью ноет от ушибов, оно помнит холодный пол в отдаленной комнате и внезапно наступивший шок, а после - жжение, беспощадное и непрекращающееся. Было страшно кинуть взгляд на локоть, однако он инстинктивно мотнул головой и почти потерял сознание. Страшил не вид крови и слегка разорванная одежда. Мурашки вызывал белый выпирающий кончик, который не должен покидать пределы кожных тканей. Предплечье не двигается, красная жидкость бьет ключом из поврежденной аорты. Трудно признать - Поэт не справился бы без помощи. Это - единственная причина, по которой он перешагнул черту собственной бетонной гордости и полностью доверился тому, кого презирал по личной причине.

Расстояние неумолимо быстро сокращалось, перед глазами мелькали нескончаемые двери с блестящими ручками и отпечатками детских пальцев. Поэт старался не обращать на них внимания, его бросало в дрожь от одного только воспоминания, кому именно они принадлежат. Смешно бояться их, когда ты посвятил всю жизнь работе с небольшими взрослыми. Становится не до смеха, когда ты не можешь с ними справиться и остается только подчиняться их прихотям. Он проклял жизнь, проклял Рубинштейна и его белый халат, железные решетки и психотерапию. Теперь Поэт выбрал бы остаться далеко несчастным по натуре человеком, чем сейчас пожинать плоды ошибочного однажды выбора. Утянуть за собой в пучину вечного кошмара близкого друга - самое настоящее наказание. Ему не хотелось вновь видеть его таким: измученным и травмированным с головы до пят. Если бы Поэту предоставили выбор, он бы решил никогда не помогать незнакомому посетителу библиотеки и оставить потерянное лицо без внимания.

Под ухом жужжал звонкий голос Томы: он то становился на тон ниже, то снова загорался и без остановки твердил о чем-то важном. Поэт ощущал, как его ступни начинают подворачиваться и путаться без видимой причины. Кризалис там, ему нужна помощь, все верят, что только он способен разрешить непоправимое, и в нем самом надежда так же присутствует, но колеблется, не в силах найти удобное место. Не узнать Поэта невозможно: уж очень сильно выделяется из толпы присутствующих его сгорбленный силуэт и жалобный, просящий прекратить безумие взгляд, больше похожий на избалованное ребячество, берущее корни из накопленной несправедливости и обиды ко всему живому, неугодившему вокруг. Черные пряди налипли на сморщенный влажный лоб, они закрывали обзор, а поправить их, зачесать пятернёй ближе к темечку - непосильная задача. Не об этом он должно думать в конкретный момент: малейшее отвлечение накличет беду. Просить Леру или Тому так же не входит в ряды лучших исходов: Поэт разучился вести себя подобным образом перед людьми.

Он остановился, чтобы перевести дух и неумышленно обернуться назад, ожидая застать за спиной образ неуравновешенной девочки со странной капной платиновых волос на голове. Имя ее все никак не всплывало в памяти, а произносила ли она его - не имеет значения. Лера заметно напряглась и сжала кулаки у груди: девушка совсем не тряслась от страха, хотя это было бы вполне естественной реакцией, за которой не последует дальнейшего осуждения от небольшой компании, в виде Томы и Поэта. Они на месте. Он понял это, когда рядом с ним прозвучало тихое оканье и обе компаньонши сделали пару шагов назад. Ушную раковину разрезал гулкий мужской крик и топот, казалось, даже на потолке. Пришло его время брать все в свои руки, несмотря на каплю неуверенности в скованных движениях. Гортанное: "Кризалис" заставило замолчать и замереть виновника торжества. Голос оборвался на последних буквах и превратился в нечто похожее на скрип. Нельзя назвать человеком то, что обернулось и выпустило из крепкой хватки зубами голую шею. Поэт поджал губы, его передергивало от дикого сердцебиения. Он нагнулся вперед, чуть ступив ближе к бывшему товарищу и устремил сжавшиеся зрачки в бок. Гробовая, безбожная тишина полосила остатки здорового рассудка. Края жилета переплелись меж длинных онемевших пальцев и за мгновение смялись. Кризалис пристально смотрел на Поэта, его лицо не выражало никаких эмоций, а на губах и подбородке застывала кровь, превращаясь в темное багряное пятное. "Володя" - вырвалось из потрескавшихся губ и растворилось в воздухе. Пространство поглотил вакуум. Карие глаза задержались на вьющихся волосах, коснулись греческого носа, обратились к сведенным к переносице густым бровям. Поэт понял, что допустил фатальную ошибку: от "Володи" не осталось ничего теплого и животрепещущего, ничего дышащего. Кризалис скользнул по полу босыми ногами и метнулся в сторону потревожевшего его звука. Поэт выставил ладонь, приказывая девушкам отойти, а лучше - скрыться где-нибудь за углом и последний раз свободно глотнул воздуха. Слишком мало, однако он совсем не предугадал того, что случится с ним дальше: нервная улыбка появилась и пропала, из груди донесся высокий смешок. Вера в светлое не пропала, когда кто-то, возомнивший себя Владимиром, пулей помчался к нему, выставив руки назад, когда кислород резко перестал поступать в жаждущие его легкие. Поэта оторвали от земли на дюжину сантиметров, размещая кисти ниже мочек ушей. Он задрыгал ногами, царапая шершавые костяшки на своей шее едва отросшими ногтями. В распахнутый рот летели горячие слюни и тяжелое дыхание в перемешку с частым рычанием. Кризалис сжимал пальцы все сильнее и сильнее, надавливая на скачущий кадык, от чего Поэт хрипло стонал. Веки закрывались сами собой. Щеки побледнели и принялись синеть. Он чувствовал, как у него ломается трахея. Последней мыслью стало желание о том, чтобы его растерзали на месте в точности, как бедных бездыханных охранников, всего лишь выполнявших повешанную на них работу. Поэт не благодарил вселенную за долгую и мучительную смерть. Он перестал вырываться из крепкой хватки, его голова свесилась влево, а глаза машинально открылись: в них больше не было живого блеска, зеленый пигмент превратился в грязную кашу. Кризалис не прекращал душить оледеневшее тело, выставляя острые клыки напоказ невидимым зрителям завершающегося акта спектакля.

Василий шлепал по свежим лужам грязными ботинками и оставлял на подушечках пальцев глубокие лунки в карманах пальто. Где-то недалеко находится Борис: не найти громоздкое здание с высоким арочным забором невозможно. Он злился на ухудшувшуюся за мгновение ока погоду, на сюрреалистичность происходящего и в душе молился о спокойствии. Мозг плавился от накатившего стресса. Василий шагает резво без какого-либо оружия в арсенале: надеется на слепую удачу, хотя он и ни разу не выигрывал в лотереи. С Борисом разобраться вполне реально, не имея ножа или пистолета за пазухой. Берцы пропустили влагу вовнутрь. Мужчина сморщился и поднял глаза на затянутое тучами небо: настроение оставляет желать лучшего. Василий прекратил движение, вынул руки, растрепал волосы, издавая шумный выдох озябшим носом, и окинул взглядом блеклое покрытие особняка напротив, усмешка последовала следом. Здесь было все: зеленая аллея, протянутая вдоль всего периметра участка, небольшие фасады непонятных построек, но ни намека на Бориса или посторонних людей. Он примерно догадывался о том, кто мог еще час назад быть внутри дома, поэтому замедлился, прикрывая рот тыльной стороной ладони, дабы не издавать лишних возгласов недовольства или удивления. Шелест листьев помогал ему: заглушал и пропускал дальше.

Василий не начал кричать или биться в конвульсиях при виде мертвых туш, некоторые из которых были в прямом смысле размазаны по стенам, их прежний цвет остался для него загадкой и отличной жвачкой для мозгов на ближайшие недели. Глупо пытаться оттереть кровь рукавом - только зря потратит время. Ноги сами вели его по пустым коридорам и заброшенным пыльным комнатам: везде кромешный мрак. Душещипательными для него оказались детские игрушки, разбросанные по углам: раскачивающиеся от смещения веса лошадки с гривами из разноцветных ниток, внушительных размеров мяч в полоску, пара раздетых кукол и много плюша. Василий резко отвернулся и сорвался на бег: пусто. Везде пусто и душно. Далеко не уютно. Фильм ужасов во плоти, не хватает только выползающих из-под плинтусов зловонных гадов с чешуей на спине. В подобном месте фантазия играет не на шутку. Среди горы трупов выделялся один, распластавшийся на полу звездой. Василий сделал еще несколько шагов и присел на колени: перед ним лежал Поэт. Он выглядел почти как раньше, однако что-то в нем сильно отличалось. Грудь лежачего не вздымалась, части дела не двигались. Василий поднёс к чужим губам два пальца и не ощутил дуновения ветерка из ноздрей. Зычный шлепок ладони о бледную щеку Поэта так же не дал результатов. Вывод напрашивался сам собой - мертв, чего и следовало ожидать. Хмыканье задержалось в глотке. Он проедолел километры, чтобы вопреки всему найти Бориса, а в итоге наткнулся на знакомого покойника. Сильнее всего его поразила возможная причина смерти: на длинной шее красовались красные, синие и фиолетовые следы от пальцев, их окружали лопнувшие капиляры и явные кровоподтеки - рассматривать дальше не хотелось, довольно мерзко, однако. Василий осмотрелся и засобирался к выходу: ловить тут нечего, а дальше продолжать поиски требуется, но сердце кольнуло до боли в желудке. Мужчина закусил язык и втянул впалые щеки. Нельзя бросать тело Поэта на произвол судьбы: они слишком многое пережили вместе, чтобы не смять надменность и эгоизм, как тонкий лист бумаги, и швырнуть в мусорное ведро под раковиной на кухне.

Запясться Поэта до ужаса холодные, а от вида синюшних выпуклых вен становится изрядно плохо. Василий тянул его по кафельной плитке всего за одну руку, боясь вырвать остатки второй: кожа хрупкая и ненадежная, она не сможет принять весь удар на себя. Миновали лестницы, по которым затылок Поэта ритмично стучал, образуя мелодию плача. Плечи затекли, когда он переступал порог дома и уже почти не поднимал ноги, шаркая по сырой земле толстой подошвой. Василий вскрикнул, когда бросил шарнирные руки на траву, и помчался к деревянному сараю неподалеку: в нем лежал строительный материал, пара кувшинов и, операвшись на гору коробок, скучала лопата. Мужчина взял ее за чистый ровный черенок и, размахивая предплечьями из стороны в сторону, вернулся в нужную точку на заднем дворе особняка.

Глина и плотно наваленный грунт тяжело поддавался металлу, который и без того из раза в раз сталкивался с толстыми корнями дерева, растущего буквально за спиной. Василий дрогнул от холода, заканчивая выкапывать подобие могилки, не уходившей вглубь даже на полметра, откинул лопату подальше, подцепил Поэта за подмышки и аккуратно уложил прямо посередине: своеобразно красиво и утонченно. Он присел на корточки, раздвигая колени, достал пачку сигарет и зажигалку и, выудив одну, прикурил с неким наслаждением. Тревожность понемногу спадала, доходя до нуля, а голова вмиг опустела. Потрясения следовали за Василием по пятам каждый Божий день. Странно, почему он все еще мог сохранять трезвость ума. Рука опять потянулась к лопате: пора уходить, Василий сделал свое дело, очистив карму на две сотых процента. Мелкие островки земли посыпались на солнечное сплетение Поэта. Изо рта вылетела дотлевшая сигарета, и берцы примяли ее окончание носком.

– Пока, - с лёгкостью сказал Василий, последний раз бросая взгляд на чужие длинные ресницы. Куда солиднее прозвучало бы "прощай", но это слово не вязалось и все никак не могло собраться воедино. Он отряхнулся, развернулся и ушел прочь за пределы злосчастной территории. Василию чудилось, что еще минуту назад он заметил пару чернеющих стигмат на мертвом теле.

Тяжёлые облака расступились, но желанный свет так и не показался. На чернеющем небе не было звезд, только полярная с запозданием подмигивала бродячим псам и затухала. Луна огромным желтоватым клеймом растеклась по бездонному полотну - она малость помогала ориентироваться путникам, указывала на заросшие тропинки и мазала по ним белизной. Обескровленные фаланги поочерёдно согнулись. Поэт открыл глаза.