Ваэты

Свет рябит в глазах и не дает сосредоточиться на одной конкретной мысли: все кругом путается, переворачивается с ног на голову и только сильнее накаляет обстановку. Людям неподалёку лишь бы поговорить и обсудить насущные вопросы, от их галдежа, кажется, стены идут ходуном, а пол плывет. Он наблюдает за всем со стороны и пытается уловить хоть один приятный звук: безрезультатно. Лёд в граненом стакане давным давно растаял, его содержимое неестественного цвета никак не хочет заканчиваться. Вкус напитка въелся в гланды и саднил небо, однако он привык и более не замечает неприятного осадка на дне: ради приличия покачивает посудину из стороны в сторону, смотрит на приглушённые огни лампочек сквозь мутное стекло, иногда издавая сдержанный смешок. Ему чудятся бензиновые разводы, значит, сейчас в его желудке примерно такая же картина? Неутешительный вердикт бьет по вискам, еще немного, и где-то глубоко внутри разорвется тромб, подводя к логическому завершению двигатель адской карусели в недрах мозга. Не проходит и дня, чтобы скользкие умозаключения обошли его стороной и сжалились над нелегкой судьбой. Он знает и помнит слишком много, папилломы разрослись вдоль всего тела и застелили глаза, а, может, все это только плод развитого воображения.

Ноги поднялись с места и повели хозяина к стойке на другой стороне, огибая множество тел. Поэт делает глубокий вздох и совсем не замечает того, что он получился слишком шумный, от чего некоторые люди обратили на него внимание и на секунду затихли. Мужчина опустился на высокий круглый стул, поставил ступни на металлические подставки и ударил локтями по поверхности длинного, почти бесконечного стола. Он не помнил, в какой момент пуговицы на его изношенной рубашке начали расстёгиваться одна за другой, обнажая очертание острых ключиц и груди. Скинув все на нехватку свежести и чистоты в помещении, Поэт провел языком по тонким обветренным губам и произнес что-то заученное себе под нос. Ладонь огладила взмокшую макушку, дошла до затылка и чуть взъерошила его в неистовом ритме. Его окликнули неподалеку, едва слышимо, с ноткой угрызения. Он счел это за собственное постепенно приходящее сумасшествие и тихо хмыкнул. Нельзя быть уверенным в здравом рассудке, особенно, когда вновь получаешь возможность чувствовать землю и осязать предметы. Вновь незнакомый голос по буквам, протяжно произносит его имя, тембр совсем рядом, едва ли не над ухом или в нем же. Поэт закрывает руками оледеневшие раковины и принимается бить кончиками пальцев по темечку в такт шуму. Невозможно из раза в раз звать самого себя и не замечать этого, если ты не сумасшедший. Мужчина выгибает спину к потолку, и его рот кривится в искусственной улыбке.

— Долго собираешься меня игнорировать?

Вопрос застывает в воздухе. Поэт внезапно дергается, поворачивает голову в сторону и щурится: силуэт приземляется рядом, раздвигает ноги от тесноты. Он тщательнее всматривается и пытается уловить детали: все встает на свои места спустя полминуты. Чужеродный гомон прекращается: теперь его внимание занято не им. Поэт расправляет плечи, надменно вскидывает брови и складывает руки на груди. Он делает вид, будто впервые видит человека рядом. Играть свою роль в данном бессмысленном потоке обязанно, хоть за этим никто и не следит. Близсидящий звонко цокает и расслабляет мышцы лица, ждет, пока спектакль кончится и с ним наконец заговорят: ритуал, суть которого не ясна и самому Господу, так просто должно быть. Поэт затряс левой ногой, прикусил внутреннюю часть щеки и приоткрыл губы, давая ложную надежду. Он и рад начать длинный монолог, да вот только слова соскакивали и испарялись, заставляя его бездумно блеять. Он ударился коленом о столешницу и зашипел сквозь зубы. Ближний довольно сощурился.

— Как дела? - насмешливо произнес Поэт и потянулся к уже наполненному стакану.

— Лучше не придумаешь, - ответил Василий, закатывая глаза.

Тема для разговора всегда приходила спустя продолжительное время, а длительное молчание не являлось комфортным для обоих: после него всегда ощущалась усталость и сонливость, которую можно сбросить на количество выпитого. Поэт искал в закромах собственной черепной коробки продолжение беседы, но сталкивался с неудачей: о таком не принятно рассуждать в светском обществе, тем более - с Василием. Ему нравилось выводить его из строя, продолжать нести любую ересь, лишь бы серая дымка, сочащаяся сквозь кожу Васи, продолжала заполнять квадратные метры.

— Как долго канат еще сможет продержаться по твоему мнению? - не перестаёт Поэт, делает глоток и хмурится от жжения в горле. Вновь загадки и недосказанности: контекст уловить сложно, иногда невозможно, но в этом и есть его изюминка. Василий протяжно мычит: шестеренки в его голове начинают работать.

— Не понимаю, о чем ты, - он выносит вердикт через мгновение. Поэт обреченно стонет: Вася даже не попытался.

— Похоже, из нас двоих вверх по ступеням поднимусь я, а должно быть наоборот.

— Не смеши: сейчас ты не в силах даже со стула подняться без посторонней помощи, что уж говорить про лестницы.

— А я не про лестницы, а про Ницше, - Поэт горделиво поднимает нос и закусывает верхнюю губу, - к "сверхчеловеку" ближе всего обязаны быть верующие - я себя к таким не отношу, как ты знаешь, Вась. Получается, оксюморон? - он медленно закатывает зрачки и с его губ начинает слетать импровизированная мелодия. Василий хватается за стакан и залпом опустошает его. Зеленые глаза напротив блещут недовольством, а в ответ им ясно дают понять - время меняться местами, пока желудок не решил извергнуть то, что не успело впитаться в кровь. Пазл сложился не в самую приятную картинку: основы философии не так сложны, как кажутся на первый взгляд, и их можно сопоставить почти со всеми прелестями жизни, в конкретный момент - с их сложными взаимоотношениями. Каждый добропорядочный и верный делу священник попадет в райский сад, если эволюция человечества так и не достигнет идеала. Каждый, кроме Васи. Он уверен в высшей степени собственной духовности: погруженность в религию обязана предоставить вязкие плоды, однако, открыв книгу, взор улавливает грехи, присущие ему, как никогда. Рассудок намеренно искажает написанное, подстраивает сказания под личность, лишь бы не погрязнуть в отчаянии. Слишком тяжело смириться с уготовленной участью. Поэт бьет на поражение: знает, что следует сказать, чтобы попасть точно в сердце и повалить собеседника на спину - его это только забавляет, прекращать издевательства, только их начав, не в его духе. Мужчина вскидывает руку, сгибая мизинец и безымянный палец, требует новую порцию и протягивает ее Василию.

– Ты никогда не задумывался о том, кто из нас больше походит на Алёхина? - он надевает скучающую маску и исподтишка наблюдает за реакцией на соседнем стуле. Василий жадно пьет, утирает черным рукавом рот и натягивается, словно струна.

— Ну же, не говори мне, что ты не знаешь базовый курс школьной программы по литературе, - Поэт говорит открытыми намеками: не любит выражаться прямо, желает, чтобы люди сами добирались до сути, пусть и не всегда верной, хотя, он и сам не всегда знал, о чем именно рассуждает: так интереснее, к каким умозаключениям способен прийти человеческий мозг. Поэт обожает косвенно упоминать Диану, Василий в шаге от истерии: онемение мучительно расползается по бедрам, стекает вниз. От него требуется постоянно кричать: "я не вижу в тебе ее замену" и бессовестно лгать, или одобрительно кивнуть и оборвать все связи - неизвестно, верного варианта нет. Поэта можно сравнить с паразитом, засевшим глубоко внутри. Он будет разрастаться не по дням, а по часам, овладеет телом полностью, облизнется в конце трапезы и попросит добавки. Василий сжал кулаки до побеления костяшек, тряхнул скромной копной взмокших волос и, набравшись смелости, вцепился в ткань рубашки в области Гекаты и приблизился к лицу, полному самодовольства. Поэт предсказывал такой исход, он хмыкнул и наклонил голову в бок, чуть кивая ей в сторону выхода.

Они спокойно преодолели внушительное расстояние пешим ходом, сверлили друг друга стеклянными переглядками, осознавая закономерность происходящего. Ноги путались в нелепом танце, когда переступали иссохший порог, брюки сковывали движения, а губы грубыми мазками обжигали щёки. Поэт хмуро улыбался, толкал Василия ближе к старенькому дивану, пропитанному странным въедливым запахом, а тот не сопротивлялся: клал горячие ладони на подтянутые ягодицы и хаотично стискивал их то выше, то ниже, поднимаясь к расслабленной пояснице. Потерять контроль легче простого, когда ты полностью уверен в своем превосходстве. Поэт держал главенство: углублял поцелуи и не позволял зубам соприкасаться, запускал в чужую полость язык и давил кистями на широкие плечи. Василий послушно приземлился на мягкую обивку, обхватив руками талию Поэта, пока он садился сверху. Раствориться в пространстве не удавалось: назойливые мысли о недавнем разговоре саднили душу. Хрупкое эго громко трескалось и вонзало осколки в плоть. Василий ненавидел это: потерянность, приведшую его в тупик. Складывающаяся атмосфера все больше напоминала самый настоящий харассмент. Он тоже способен взять власть, в какой-то степени снизить пылкость Поэта и дать ему отпор. Василий устал подчиняться.

Звонкий удивленный возглас прервал чмокающие звуки и шуршание одежды. Смотреть на Поэта сверху доставляло особое удовольствие. Мужчина, прижатый животом к бархатистой поверхности, намеревался предотвратить внезапный натиск: дернул предплечьями и торсом, однако его запястья вдавили в спину до хруста позвонков и прижались сильнее. Василий упирался тазом в бедра Поэта. Он наклонился к его уху, сглотнул накопившуюся слюну и натянул уголки припухших губ.

— Лежи смирно, - хрипло пробасил Василий, целуя ближнего в висок. Поэт свел брови к переносице и собирался высказаться против подобной инициативы, но тут же заскулил, когда вторая ладонь Васи без толики жалости упала на его затылок. Рубашку с него снимали небрежно и скоро, обвязали ей руки сзади, заставляя их синеть от того, что кровь перестала поступать туда, куда нужно. Небольшая комната наполнилась заливистыми шлепками по ягодицам Поэта: даже сквозь брюки боль не притуплялась. Василий ударял его раз за разом и вслушивался в млеющие стоны, коих не было раньше. Поэт все еще старался вызволить кисти, безуспешно тянул их в противоположные стороны, но с подступающим возбуждением делать это становилось наименее возможно. Привкус странствующей истомы витал повсюду. Возможно, все сопротивления - так же часть игры.

— Когда ты прекратишь напоминать мне о ней? Вы совсем не похожи, - прошептал Василий сквозь зубы и стянул с Поэта нижний элемент одежды, тот прокашлялся от сухости в горле и усмехнулся.

— Не обманывай самого себя, я тебя насквозь вижу.

Вася отвесил еще один гулкий шлепок на покрасневшей коже и прорычал себе под нос: дельный ответ не имеет особого смысла. Протяжный стон застрял в глотке. Поэт непроизвольно выгнулся и зашипел.

Алкоголь все еще туманил рассудок и не позволял здравию проникнуть в разум. Он проникал в извилины и накалял страсть. Василий обхватил пальцами свой пульсирующий орган, набрал кислорода в раздутые лёгкие и приставил головку меж ягодиц Поэта, полностью погруженного в круговорот событий. Не хотелось спешить, по крайней мере, сейчас. Поэт не унижался и не просил продолжить, хотя желание овладевало им. Василий довел его до мурашек, проходя подушечками пальцев по бокам, и толкнулся вглубь. Поэт взвыл и закрыл глаза, в уголках которых скапливались крупные слезинки. Безбожно душно и жарко. Он втягивал живот снова и снова, стараясь привыкнуть к ощущению заполненности внутри себя. Стенки разрывались и сжимались. Василий втянул губы и двинулся дальше, касаясь пахом Поэта. Сердце пропустило удар и словно упало куда-то вниз, задевая скрученный кишечник. О расслабленности не могло идти и речи. Вася подождал с полсекунды и принялся наращивать темп, не заботясь о благополучии извивающегося партнера. Поэт не способен стимулировать себя спереди, он забыл о понятии "контроль" и мечтал о скорой разрядке. Вася до синяков сжимал чужую плоть, с трудом насаживал мужчину на себя, а когда подмечал, как Поэт шире раздвигает ноги и горбится в спине, немного замедлялся и получал в ответ страдальческие постанывания. До срыва голоса оставались считанные минуты. Слишком больно. Слишком быстро. Слишком приторно. Поэта доводили до грани и выступающего предэкулята, а после сбавляли ритм, изводили до изнеможения.

Вскоре Василий вновь вошел до основания и почувствовал металлический привкус в полости рта. Он замер в искушении и излился внутрь. Далее воспоминания обрываются, а большего и не нужно. Кажется, Поэт еще долго утирал пот со лба и не мог произнести ни слова, долго оставался в одной позе и разминал затёкшие конечности. Сон забирал их в свои объятия: сил не осталось вовсе.

Первым исчез Василий. Спустя пару тройку часов от него не осталось и малейшего шлейфа. Солнце ушло за грозовые тучи. Поэт слышал, как скрипит лестница под томными шагами, как начинается град: стучит гроздьями по крыше. Они не поднимут произошедшее накануне в ближайшем диалоге и сделают вид, что все это им приснилось. Оно и к лучшему. Кто знает, сколько еще подобных случаев может произойти, пока одному из них не станет суждено стать оборвавшимся канатом.