Ваэты

Вася вновь пришел, расправил широкие плечи, скинул с них мокрое после дождя пальто, повесил на спинку шаткого стула и подошел ближе. Поэт притянут за талию, он держится за холодные щеки, словно вот-вот упадет на скрипучие половицы, рвано дышит в сторону, не в силах поднять взгляд: боится не заметить чего-то важного, что держит его на плаву в последнее время. Они молчат долго и мучительно, намеренно накаляя обстановку вокруг: для них более не существует звона стаканов на отдаленных круглых столиках, бурных обсуждений погоды и демографического кризиса в стране. Поэт завлек Василия в свой тесный кокон, сложил крылья и ждал, пока все решится само собой. Он нервно подергивает головой и борется с желанием, чтобы не отвесить оппоненту тяжелую пощечину. До боли обидно и несправедливо: стоит, не пререкается, позволяет относиться к себе пренебрежительно без определенной причины, просто так легче, и Поэт понимает - не ему одному, но свыкнуться с этим он так и не смог. Хочется выпалить все, высказаться и покончить с очередной язвенной проблемой, войти в прежний ритм жизни. Нельзя. На этот раз он промолчит, вытянет оправдания без слов, а после решит, что будет делать дальше. Спонтанность принадлежит сердцу - Поэт доверяет своему и только ему, без исключений.

Вася всегда был таким, утверждать обратное - подписать смертный приговор. К нему нельзя правильно подступиться: один неверный шаг понесет за собой не самые приятные последствия. Бороться с ним бессмысленно. Поэт понимает - им вдвоем слишком сложно, он не выносит мысли о том, что уже слишком взрослый для теплых слов, внезапных крепких объятий, сощуренного от умиления взгляда. Детство всю жизнь проходило мимо него, прятялось за углами приюта, с которых после ребяческого бега осыпалась сероватая штукатурка, заползало под двухэтажную скрипучую кровать в то время, как худощавый мальчик хватался ручонками за каркас, опускал голову вниз и водил зрачками из стороны в сторону, от одного пыльного кома к другому. Он находил треснувшие пластмассовые машинки без колес, что-то похожее на красивую дорогую куклу, такие продавали в ларьке неподалеку, одежду с заплатами для разных возрастов, однако больше всего его привлекала ложь: монстров там нет и подавно, возможно, они испугались и покинули это злосчастное место. Тогда Поэт перестал натягивать уголочки тонких губ, забыл про идеально ровную осанку. Вася тоже не смеялся, вызывал приступы уважения одним своим видом - невозможно пройти мимо.

Они никогда не говорили о любви, не пытались выстроить прочные отношения, но были нужны друг другу, захлёбывались, когда стояли по колено в море, и ловили взглядом пустой горизонт. Слова всегда застревали в горле, царапали стенки до крови, разве можно врать о высоком? Люди увидят то, что хотят, им достаточно: Поэт плотно зажимал ладонями уши, тряс волосами и бесконечно убеждал себя - прочий мир выдумали романтики, дабы потешить людское эго, а за пределами желтых страниц влюбленные ложатся в один гроб только в братской могиле, если не смогли опознать и единственный выход - кинуть обескровленные тела в яму, кинуть на них сырую промерзшую землю и забыть навсегда. Он давно не верит в сказки о белых голубях, сорокодневных круизах и беззащитных тварях, ибо Поэт - далеко не каждый, значит, иных исходов не существует, как и спасения на другой земле. Его всегда удивляла вера Василия в магию ветхой книжки: жить обманами опасно, особенно, когда знаешь строчки наизусть и не снимаешь с шеи деревянный крест. Они одинаковые: не вписываются в общую картину мира, выходят за рамки, но разницы в них намного больше.

Вася часто не возвращался. Ему внезапно становилось мерзко от сентиментальности: он обжигался о синие вены на руках Поэта, искал спасения, стоя на коленях, после чего невозможно было отстирать брюки от пошлости. В такие моменты на чердаке становилось безбожно тихо, да настолько, что оставаться там было вровень с наказанием. Поэт перестал находиться в вечном одиночестве, пусть и не заводил новых знакомств. Ждал, пока Вася одумается, перестанет воевать то за красных, то за белых, и бросит игры. Сам начинал молчать, скрывался за широкими спинами, но взамен не получал ничего. Вспоминал - взрослый, ответственный, и все крутилось по новой: жаркие поцелуи, трепетные касания, тихое: "прости" без толики смысла. Поэт привык к колючей щетине на чужом красноватом лице. Василий снова и снова вдыхал безысходность. Единственный способ выбраться из этого кошмара - пустить себе пулю в лоб или заставить ближнего крюком вскрыть артерию. Перед смертью не надышишся, можно перестать бояться собирать трупы вокруг себя, не замечать кровь по локоть, однако собственная кончина всегда чудится далекой от реальности, ведь такое происходит только на картинке, но никак не с тобой. Остается обозначить для себя особые негласные правила: перестать обращать внимание на обреченность, не забывать роль, данную по принуждению, верить и надеяться. Поэт медленно, но верно нарушал все. Василий не знал о них, не догадывался, его не осведомили и пустили в свободное плавание.

Поэт доверил ему самое драгоценное, считал, что рядом с Васей он вернет прежнее имя. Становилось только хуже. От произнесенных букв подкатывала тошнота. Евгений умер задолго до их встречи, и никто не в силах воскресить его. Осознание пришло слишком поздно, оно противно просочилось сквозь тонкую ткань рубашки, скользнуло вглубь ребер, добралось до сердца и не переставая било, мучительно доводя до крайней точки сумасшедшествия. Поэт накрывал губы Василия и проглатывал прошлое.

Первым сдался Василий по непонятной причине. Исчезли шныряющие по помещению официанты, посетители испарились следом. Остались они.

— Женя, - хрипло выдавил он и замолк, шумно сглатывая слюну. Поэт поежился и инстинктивно сделал шаг назад. Ноги онемели, подкосились. Его бросило в нестерпимый жар.

— Так больше продолжаться не может.

Он слышал это сотни раз, старался пропускать мимо ушей, ведь мог предсказать ближайшее будущее - все продолжится.

— Погибло слишком много людей, - продолжил Василий и прислонил узловатые пальцы к влажному носу, после утер его рукавом потертого плаща и шмыгнул. Поэт вопросительно выгнул бровь и сложил руки на груди: Вася стал значительно меньше, помещался в ладошку после сказанного, а стоит ли он безмерного уважения с чьей-то стороны? Неопределенность - Поэт однажды выделил для себя это слово и принял его за один из главных человеческих грехов.

— Моих людей, наших, понимаешь? - не останавливался он, двинулся вперед и тряхнул Поэта за напряжённые плечи, тот непроизвольно дернулся и приоткрыл рот. Грядёт буря. Василий хотел сказать что-то еще, однако стушевался, бросил взгляд вниз, провел шершавым языком по сухим губам, закусил нижнюю, кротко кивнул и удалился - не в первый раз, но сейчас более решительно. Поэт остался на месте, сделал глубой вдох, и его легкие мгновенно прожгло. Мир резко сузился, превратился в крохотную светлую точку. Он схватился за горло, нагнулся вперед и слегка пошатнулся от накатившего животного страха. Вася ушел по-настоящему и больше не вернется, это ясно заранее, поэтому не стоит даже пытаться.

На улице ужасно душно, машинные выхлопы перекрыли доступ к кислороду. Снег закончился, лишь изредка на земле встречались небольшие белые островки, на который подскальзывались прохожие, падали вниз и заливались громким истошным смехом. Поэт чувствовал, как под ногами ломаются снежинки, шел медленно, смотрел сквозь поникшие деревья, врезался в телефонные будки, слышал несвязные ругательства в свой адрес. Он привык, не вникал в них, непроизвольно посмеивался и застывал, пугаясь собственного неестественного голоса: нестерпимо высокий и жалкий. Поэт ненавидел его, покрывался мурашками с ног до головы, кутался в темно-зеленое пальто и грубыми рывками смахивал кудри со лба. Город не принял его с самого рождения, напоминал об этом раз за разом, швырял и затягивал в зловонную пучину. Пора показать ему - он знает, ему тут не место, его не должно существовать. В ушах зазвенели колокола, где-то в закромах зашептались голоса, от натиска которых становилось до безумия дурно: мир перевернулся с ног на голову, везде мигали лампочки: зеленый сменялся желтым, синий - черным. Поэт беззвучно застонал и сорвался на бег.

Он не знает, как и когда оказался на чердаке. Слезы испарялись еще до того, как они найдут выход. Тишина давит, отгрызает по кусочкам и раскидывает их по углам. Время пришло. Поэт отрекся от правил, отрекся от себя. Чернила впитывались в бумагу, почерк скакал, завитки обретали острые черты и расплывались на потных отпечатках пальцев. Однажды его слова смоет дождем или сдует шальным порывом ветра - не важно.

"Мы всё плясали и плясали, но так и не смогли покинуть низшую Москву и обрели свое наказание. (1) Знаешь, а ведь ты не Иисус, и я не Ананий. (2) Не знаю, почему именно они, так должно быть. Ты знаешь эти строки наизусть, а я лишь с твоих слов на половину. Выйти из комнаты невозможно, не так ли? Казалось бы: один шаг, а кругом хроносы, космос, эросы, расы и вирусы... удивительно. (3) Если такова моя учесть, я приму ее без зазрений совести.

Поэт".

Василий ощутил свободу от незримых обязательств. Шумный город позади блещет своими огнями и завлекает бездушных манекенов. Ему нужно спокойствие. Он устал от постоянной суеты, не этому его учили мать с отцом. Шелест листвы дурманил разум, свежесть окрыляла. Василий вытянул длинные ноги, сидя на лавке перед церковью, прикрыл веки и почти утонул в навязчивых грезах, когда неподалеку послышались суетливые разговоры людей неизвестного возраста. Услышав знакомое "Поэт", он встрепенулся. Контекст, в котором больничное клеймо было произнесено, кольнул душу. Василий не верил, не хотел верить.

На затхлом чердаке воцарился вакуум. Ступни путались друг о друга, словно намеренно роняя на прогнившие половицы хозяина. Василий слабо толкнул дверь, висевшую на Божьем слове - та поддалась с трудом. Он заглянул в небольшое пространство - удивительно пусто, жизнь здесь вымерла, если она вообще была способна там появиться. У стены стоял деревянный стул, окна распахнуты настежь, на полу - темно-зеленый лоскут, под которым скрывалось нечто блеклое. Василий вошел и окаменел: на дверной ручке висел он, вокруг его шеи обмотан однотонный широкий атласный галстук. Щеки покрылись нежно-голубым румянцем с багровыми вкраплениями, они чуть вздулись. Остальное тело напоминало втертую в кожу побелку. Мужчина отшатнулся, поднял покрытый грязью лист бумаги. Поэт так и умер Поэтом, так и не вкусив сладость настоящей жизни.

Лодка слегка покачивалась на пенистых волнах. Василий машинально двигал веслами и не мог выбросить из памяти недавнюю картину, ноздри щипало от обиды. Воздух не задерживался в легких надолго. Он чувствовал, как начинает закипать. Несправедливо. Из всех решений самым валидным показалось навсегда покинуть Петербург. Поэта не существовало. Василий корил себя за то, что вернулся, хотя обещал себе стереть былое ребячество из памяти. Небо постепенно затянули свинцовые сгустки. Крупные капли стучали по лакированным доскам. Он больше не увидит позолоченные купола и останется тут, обглоданный мелкими рыбешками. Василий так и остался Васей.

1. "Мастер и Маргарита", Булгаков.

2. Сказание о Нерукотворном образе, христианская мифология.

3. "Не выходи из комнаты", Бродский.