Ваэты

Липкий мокрый снег залетал под плотную ткань темного капюшона и заслонял взор белыми пятнами на ресницах. Он нагнулся вперед, опустил голову и обнимал себя одной рукой за поврежденное плечо: осколков не ощущалось, они все остались в большом полном зале на полу, всаженные в неповинных посетителей выставки и в защитников правопорядка, некоторые оказались захоронены где-то глубоко в земле после падения. Идти тяжело, легкие надрывно качали воздух и заставляли грудную клетку ныть. Горло прожигал легкий морозец, проникавший внутрь вплоть до самой селезенки. Он остановился посреди дороги и схватился за гудящий бок: позади тихо, спереди ни одной живой души, полицейские сирены давно заглушил внезапно наступивший ветер. Колени взвыли от резкого удара о раскрошенный асфальт. Дальше только обрыв и песок, встречающий бушующие волны. Сердце саднило и просило отвернуться от качающейся деревянной лодкий, било по ребрам и требовало одуматься, вспомнить важную деталь, засевшую куда-то слишком глубоко. Он заправил вздымающиеся волосы за уши и затаил дыхание: слишком тихо и пусто, хотелось иначе. В сознании раздались отголоски недавнего прошлого. Нужно вернуться, но не для того, чтобы окончить начатое: выбраться будет невозможно, его схватят на пороге, тогда некому будет возвращаться домой; нельзя оставлять ненависть одну разгораться, рвать и метать, стоит только притянуть ее к себе, и она моментально утонет, улыбнется, пусть и никогда не скажет взамен "спасибо".

На другом берегу ждут, чтобы осудить и припомнить имя каждого, предавшегося земле не по своей воле, а вокруг некому защитить, даже потрескавшееся желтоватое масло на глазах Марии пропитается горечью. Выслушать - долго, принизить и погрозить пальцем - пара секунд. Пускай все это отложится на потом: день или два, пока он не примет здравый рассудок и тепло ближнего. Лодки сменились на вертикально стоящие доски, которые, казалось, держались на Божьем слове под натиском сильного града. Дом напоминает барак с выбитыми окнами и потрескавшимися синими рамами. Однажды его не станет и на этом месте будет покоиться пустошь с фантомными обломками погорелых стен. Он ступил внутрь, провел ладонью по перилам, но тут же осекся в немом крике, словно впервые в жизни получает занозу из-за собственной невнимательности. Здесь пахнет влагой и наростающей плесенью, удивительно, ведь стоит только подняться выше, как становится свежо. Лестница прогибались под массивной подошвой и неустанно скрипели, оповещали о незванном госте. Последняя ступень заставила голову пойти кругом, что почти невозможно устоять на месте и не прижать нос к полу. Лучи непонятно откуда взявшегося света обличали знакомый силуэт посреди небольшой комнатушки на чердаке. Сквозняк растекался по полу, однако он стоял и смотрел вдаль: в одной тоненькой мокрой на спине рубашке и таких же брюках, выдавали его только редкие судороги в руках, обвитых вокруг немыслимо тонкой для мужчины талии. Едва различимый смешок разразил тишину и всполошил живущих неподалёку птиц.

— Я знал, что ты здесь, - хрипло поговорил он и прочистил горло, прислоняя кулак к распахнутому рту. Силуэт слегка двинулся, качнулся на месте и запустил руки в небольшие кармашки.

— Я ожидал встретить другого, - ответил мужчина, развернулся к пришедшему, нахмурился, а после приподнял уголки губ в приветственном жесте, - но мысленно молил только о тебе, Вась, - голос его медленно перешел на бархатный шепот и пробрал до мурашек.

— Поэты всегда кичатся о внешнем виде больше, чем о здоровье? - Василий двинулся дальше и остановился в нескольких сантиметрах от собеседника, боясь очередного побега, остановить который он не сможет. Плечи напротив дрогнули, а руки плавно сложились на груди.

— Возможно, не думай много, зачем ты пришел? - Поэт говорил нервно и чисто, размашисто и кротко, с некой толикой надменности и легкого испуга за голосовые связки.

— Ты не виноват, я предугадывал подобный исход, но... решил - будь, что будет, - сказал Василий, сделал последний шаг вперед, прикоснулся оледеневшими кончиками пальцев к чужим лопаткам и провел ими вдоль всего позвоночника, - накинь пальто, так и заболеть не долго. Ты лежал на снегу?

Поэт хмыкунл и откинул голову в сторону, от чего его смоляные кудри накрыли ключицы.

— Пришлось. Не стань Блаженным, Вась.(1)

Василий осторожно обнял его за талию, словно и не стоял позади, уткнулся носом в основание длинной шеи и сделал глубокий вдох, прижимая холодное тело к себе ближе. Слова излишни: Поэт оглаживает кисти на себе, томно набирает кислород и прижимается виском к макушке Василия, почему-то сразу становится уютно в крепких руках, он не помнил, когда в последний раз ощущал нечто подобное, возможно, пару недель назад: все тот же чердак и непроглядная тьма, Поэт не в силах выпустить из виду карие глаза, точно заворожённый смотрит в них и не замечает упрёков, лишь одобрение и стимул двигаться дальше - так больше не умеет никто, убеждать, избегая бессмысленные буквы и междометия. Василий призрачно целует сухими губами, поднимается выше к кадыку и замирает, сводя широкие брови к переносице.

— Ты сказал, что ждал другого, - строго замечает он и поднимает взгляд на разнеженное лицо Поэта, чуть скрытое сумраком ночи.

— Я думал - придет Кризалис, он всегда пытается играть в героя, когда от него самого не осталось ничего, кроме сумасшествия, - мужчина поворачивает голову и прижимается губами ко лбу Василися, - знаешь, "Я любил немногих, однако - сильно". (2)

— Считай, как хочешь, - посмеялся Поэт и приподнял плечи. Ему не хотелось говорить ни о Кризалисе, ни об остальных людях, к которым он однажды питал нечто большее, чем просто товарищество или дружеская симпатия: сейчас он стоит рядом с человеком, который целиком и полностью понимает его, разделяет взгляды и мнения, готов пойти на все, чтобы достижение мечт стало реальной целью, а не глупой, невообразимой выдумкой, прийти к которой можно только во сне или в болезненном, одиноком бреду. Василий другой, почти нереальный, волшебный. От этих мыслей желудок вяжется в морской узел, а колени подкашиваются, пока он чувствует на себе нежные прикосновения: невесомые полосы вокруг впалого живота идут дальше, рисуют на бедрах незамысловатые узоры, стискивают на них кожу, а зубы задевают острые ключицы под рубашкой. Поэт разворачивается полностью, большими пальцами проводит по щетине и под глазами, наклоняется и наспех целует в уголок губ, подмечая горячее дыхание возле своей бледной щеки. Василий ступает назад, тянет за собой Поэта, подходит к раскладному пыльному дивану в углу и давит мужчине рядом на грудь, приглашая расположиться на мягком месте: ступни давно затекли. Время для них остановилось и перестало иметь вес: какая разница, если сейчас вдруг сюда ворвется наряд, выследивший их по свежим следам? Об этом потом, они подумают о законе позже: никогда.

Поэт ложится на диван спиной, держит корпус навесу локтями, по инерции раздвигает ноги, меж которых оказался Василий и громко хмыкнул. Тело немеет, чудится, что пуговицы расстегиваются сами, обнажая скачущую грудь. Даже в подобной темноте не составит труда восхититься им, охнуть от удивления и чуть не взвыть от гордости - он не уйдет, он останется здесь ради него. Василий лязгает бляшкой ремня на брюках снизу, тянет "собачку" и освобождает небольшую резную пуговичку, хватает Поэта за бедра и притягивает к себе, пока тот успевает только вцепиться в копну темных волос на его голове и вполслуха промычать под нос. Брюки перемещаются на пол, поцелуи покрывают мягкую кожу на внутренней стороне бедра, Василий втягивает ее, зализывает лопнувшие капиляры и прикусывает. Поэт забывает, как дышать, закрывает рот тыльной стороной ладони и откидывает голову назад, в ожидании продолжения детских ласк. В нижнем белье до ужаса неудобно и тесно им обоим, а погода на улице совершенно не сочетается с температурой в комнатушке. Василий зубами приспускает боксеры с Поэта, смотрит на его лицо, ловит реакцию: краснеющие щеки говорят за него, выдают все с потрохами и не пытаются скрыть лениво подступающее возбуждение. Он причмокивает розоватую головку, движется губами по всей длине до лобка, не останавливается на достигнутом и поднимается к пупку, оставляя за собой влажную полосу. Поэт инстинктивно сводит колени, но его останавливают, запрещают двигаться лишний раз - держат за голени и почти вжимают в обивку дивана, точно хотят, чтобы он растворился в ней. Василий касается влажным языком ареолу, надавливает на железы Монтгомери и вслушивается в прерывистые стоны: значит, все делает правильно и не пытается взять больше, чем нужно. Поэт выгибается в пояснице, сжимает пальцы в кулак, а другой рукой проводит по своим мокрым от пота волосам, стараясь безуспешно выровнять дыхание. Перед глазами возникла пелена: еще немного, и он сойдет с ума, его ведет от чутких движений и поцелуев. Василий мажет губами везде, где захочет, не оставляет живого места, глотает каждую родинку и довольно ухмыляется.

— Вася, прекращай играться, - жалобно умоляет Поэт сквозь зубы и чуть не плачет. От такой картины Василий теряется: нагой Поэт жадно глотает воздух и стреляет в него зелеными, полными желания зеньками. Он кивает, в последний раз прикусывает подбородок и подносит указательный и средний пальцы к раскрытому рту. Поэт послушно запускает их в себя, обильно смачивает слюной и часто моргает, когда те касаются нёбного язычка.

— Прекрасный, - шепчет Василий и запускает пальцы глубже, - вот так... - голос его становится грубым, но ни капли не пугающим, напротив: заводит сильнее. Поэт набирает воздух в легкие, когда эти же пальцы начинают медленно массировать колечко мышц, дразняться, а после входят сперва на одну фалангу, далее пускает вторую и третью, ударяется о подтянутые ягодицы костяшками, произвольно сгибает их, разводит в стороны и не издаёт звуков, ведь слышать он должен только протяжные сдавленные стоны. Поэт закусывает нижнюю губу, привыкает к ощущению заполненности внутри себя, благодарит всех Богов за то, что способен испытывать подобные чувства. Василий резко вынимает пальцы, обтирает их о покрытие дивана, приподнимает ноги Поэта, звонко целует в коленную чашечку, спускает с себя брюки, проводит несколько раз вдоль своего пульсирующего органа и приставляет его к Поэту, медленно входит на пару сантиметров и тут же нагибается вперед, ставя руки по бокам от чужой головы. Он готов поклясться, что раньше не видел такой красоты, ему никогда не доводилось быть настолько близко с языческим идолом.

— Я могу... - беззвучно хрипит Василий ему в ухо и вдыхает приятный аромат шампуня, хотя любые запахи в такой обстановке моментально становятся удушливыми.

— Пожалуйста... - мурчит Поэт и тазом двигается ближе. Василий кивает и входит, щурится от того, как сжимают его горячие стенки и немного ждёт, пока Поэт привыкнет и даст знать, когда можно продолжить, чтобы не сделать ему больно. Он очень долго страдал, никто не вправе бить его сильнее.

Темп нарастает с каждой секундой, комнату заполнили пошлые шлепки двух тел друг о друга и просьбы быть быстрее. Поэт обнимает Василия за шею, царапает ему спину и обжигает горячим дыханием. Их губы смыкаются: поцелуй выходит терпкий, требовательный. Языки исследуют десна и сплетаются вместе. Поэт, не в силах больше сдерживаться, судорожно касается себя, сжимает плоть и водит кистью вверх-вниз под тихое рычание Василия рядом. Он знает, что скоро конец, выгибается сильнее, хватает чужой затылок и прижимает его к себе. Василий утыкается носом в яремную впадину Поэта, делает пару грубых толчков, от чего у него сводит ноги, и изливается вместе с ним куда-то в сторону. Мужчина пытается отдышаться, видит, как Поэт все еще метается в оргазменной неге, улыбается и ложится рядом, жмётся к его телу, обвивает руками и прикусывает мочку уха. Они смотрят друг на друга, не в силах оторвать взгляд. За окном промчалась машина, звук мотора помог им немного прийти в себя. Поэт положил голову на грудь Василия и принялся высчитывать удары сердца, но сбился примерно на десяти и усмехнулся. Василий зарылся пальцами в его кудри и прикрыл веки.

— "Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке... - начал вдруг Поэт, - жил у моря, играл в рулетку, обедал черт знает с кем во фраке..." (3) - он умиротворенно выдохнул и положил ладонь на его живот.

— Исповедь решил мне прочитать? Не самое время... - сквозь улыбку прошептал Василий и накрыл глаза предплечьем.

— Получается, я ничего не значу? - робко спросил он.

Этот диалог так и останется загадкой, однако оно и к лучшему. Солцне окончательно скрылось за горизонтом, а птицы перестали разговаривать на своем языке. Поэт поднял с пола пальто, накинул его на плечи и принял сидячее положение, обнимая колени. До утра еще слишком долго.

1. Василий Блаженный, из христианской мифологии. Он помогал людям, но своеобрзным образом, ибо был не совсем в своем уме, а те не понимали его и постоянно шпыняли, пока не узнали правду.

2. Стихотворение Бродского "к Лифшицу". Суть в том, что оно посвящено близкому другу Бродского, который прекрасно понимал его внутренний мир. Короче говоря, личное философствование Бродского о себе и о его месте в мире.

3. Снова стих Бродского, без названия, по первой строчке. Этот стих многие осуждали за его эгоизм, но в нем Бродский признавался, что многое повидал в жизни, что не является мучеником и был счастлив со своим делом. Можно все таки сказать, что это своеобразная исповедь.

4. Фамилия главного героя в романе Пелевина "Чапаев и Пустота". В самом романе поднимаются философские вопросы, типа "а реален ли мир?" и тп, а Петр Пустота, главный герой, пытается в этом разобраться, хоть и страдает раздвоением личности. Мне показалось, если не брать в рассчет болезнь главного героя, его поиски ответа на вопрос очень схожи с теорией Ока, ибо сам Петр как бы живёт в двух мирах. В общем, сложно объяснить, нужно просто прочувствовать🎻🙏