Вадим, пойдем горб продадим

Юношеская повесть М.Ю. Лермонтова "Вадим" (название условное, т.к. сам автор ее не дописал и не озаглавил) с литературной точки зрения довольно слаба. Есть в ней и отменные фрагменты, явно свидетельствующие о том, что пером водила рука гения, но много этом тексте и явно дилетантского, почти подросткового.

Сюжет произведения перекликается как минимум с двумя прозаическими произведениями А.С. Пушкина: "Дубровский" (друзья-помещики стали смертельными врагами) и "Капитанская дочка" (столкновение с пугачевцами, война как испытание для дворянской чести), но там, где у Пушкина житейская мудрость, у молодого Лермонтова горячность и ходульность. Если в "Дубровском" ссора Троекурова с Дубровскими развивается сложно и не затухает лишь по случайности, у Лермонтова для возникновения смертельной обиды между Палицыным и... отцом Вадима (кстати, как их фамилия?) достаточно пары предложений:

...у него был добрый сосед, его друг и приятель, занимавший первое место за столом его, товарищ на охоте, ласкавший детей его, – простосердечный, который всегда стоял с ним рядом в церкви, снабжал его деньгами в случае нужды, ручался за него своею головою – что ж... разве этого не довольно для погибели человека? – погоди... не бледней... дай руку: огонь, текущий в моих жилах, перельется в тебя... слушай далее: однажды на охоте собака отца твоего обскакала собаку его друга; он посмеялся над ним: с этой минуты началась непримиримая вражда – 5 лет спустя твой отец уж не смеялся. – Горе тому, кто наказал смех этот слезами! Друг твоего отца отрыл старинную тяжбу о землях и выиграл ее и отнял у него всё имение.

Всё! Кровная месть по кавказскому типу - слепая, как катящийся с горы камень!

Вадим у Лермонтова явный психопат, а если называть вещи своими именами - садист. Он сам понимает, что злоба его лишена рациональных оснований, но поделать с собой ничего не может. Чтобы позволить себе беспрепятственно получать удовольствие от своей жестокости, он без колебаний отказывается и от дворянского титула, и от церковной карьеры, и от свободной жизни нищего, да и в войске Пугачева оказывается лишь потому, что там можно безнаказанно беспредельничать. В этом смысле он даже не аналог Пушкинского Швабрина, тоже перешедшего на сторону бунтовщиков вроде как из мстительности за слишком медленно продвигающуюся карьеру. Но Швабрин хоть понимает цену своих поступков и ведет себя более-менее рационально. Вадима же трудно назвать иначе как зомби, ассасином, "сумасшедшим с лезвием в руках" из моего любимого стихотворения Арсения Тарковского.

Впрочем, Бог с ним, с Вадимом. У нас тут исторический, а не литературоведческий блог, и как раз с исторической точки зрения в юношеской повести Лермонтова "есть чем поживиться". Это весьма интересный источник о нравах крепостнической эпохи и обстановке пугачевского бунта. Дело в том, что к повести, помимо самого юнкера Михаила Лермонтова, руку приложила его любимая бабушка - Е.А. Арсеньева. Не напрямую, конечно, опосредованно. Видимо, на основе ее рассказов и расспросов земляков, живших в эпоху не слишком отдаленную от крестьянской войны, написаны лучшие страницы "Вадима".

Елизавета Алексеевна купила поместье Тарханы в Пензенской губернии в самом конце XVIII в., т.е. сама те жестокие события не застала, но, поскольку была "практикующей" помещицей, т.е. проживала по большей части на своих землях, а не в городе, видимо, много была наслышана об ужасах середины 1770-х годов.

Рассмотрим наиболее интересные с точки зрения истории фрагменты произведения.

Главный герой - уродливый горбун, сын разоренного в результате козней бывшего друга помещика, клянется мстить за отца. Под видом нищего он втирается в доверие к своему обидчику Палицыну и начинает плести интриги среди дворни своего нового хозяина.

Зачем Вадим старался приобрести любовь и доверенность молодых слуг? – на это отвечаю: происшествия, мною описываемые, случились за 2 месяца до бунта пугачевского.

Умы предчувствовали переворот и волновались: каждая старинная и новая жестокость господина была записана его рабами в книгу мщения, и только кровь <его> могла смыть эти постыдные летописи. Люди, когда страдают, обыкновенно покорны; но если раз им удалось сбросить ношу свою, то ягненок превращается в тигра: притесненный делается притеснителем и платит сторицею – и тогда горе побежденным!..

Русский народ, этот сторукий исполин, скорее перенесет жестокость и надменность своего повелителя, чем слабость его; он желает быть наказываем, но справедливо, он согласен служить – но хочет гордиться своим рабством, хочет поднимать голову, чтоб смотреть на своего господина, и простит в нем скорее излишество пороков, чем недостаток добродетелей! В 18 столетии дворянство, потеряв уже прежнюю неограниченную власть свою и способы ее поддерживать – не умело переменить поведения: вот одна из тайных причин, породивших пугачевский год!

Отбросив очередные садомазохистические измышления о любителях быть наказываемыми, отметим, что XVIII столетие названо здесь закатом дворянской власти, что несколько диссонирует со знаниями, полученными в школе. А как же Салтычиха (середина XVIII в.), как же Грибоедовские "зефиры и амуры" - отлученные от родителей детей для крепостных театров (начало XIX в.)? Крепостнические жестокости продержались в неизменном виде до конца 1850-х гг., о чем я писал на днях, рассматривая мемуары Н.Е. Врангеля. Если это "ослабление", то что же творилось в период "расцвета" дворянской власти? Страшно даже предположить. Но вернемся к повести "Вадим" и содержащейся в ней исторических свидетельствах.

В тексте повести есть несколько отсылок к не слишком далекому прошлому края.

Вдали одетые туманом курганы, может быть могилы татарских наездников, подымались, выходили из полосатой пашни...

И в другом месте:

...тут открывается маленькая поляна, уставленная несколькими высокими дубами; посередине возвышаются три кургана, образующие правильный треугольник; покрытые дерном и сухими листьями они похожи с первого взгляда на могилы каких-нибудь древних татарских князей или наездников...

Как видим, мотив "татарских наездников" повторяется неоднократно, и вряд ли молодой Лермонтов выдумал его сам. Скорее всего, это отголосок бесед со старожилами. О прежнем населении Пензенского края свидетельствует такой отрывок:

До сих пор в густых лесах Нижегородской, Симбирской, Пензенской и Саратовской губернии, некогда непроходимых кроме для медведей, волков и самых бесстрашных их гонителей, любопытный может видеть пещеры, подземные ходы, изрытые нашими предками, кои в них искали некогда убежище от набегов татар, крымцев и впоследствии от киргизов и башкир, угрожавших мирным деревням даже в царствование им. Елизаветы Петровны; последний набег был в 1769 году; но тогда, встретив уже войска около сих мест, башкиры принуждены были удалиться, не дойдя несколько верст до Саратова и не причинив значительного вреда. — Случалось даже, что целые деревни были уведены в плен и рассеяны, — во времена, нами описываемые, эти пещеры не были еще, как теперь, завалены сухими листьями и хворостом...

Интересно, что соседи-кочевники, нападавшие на оседлые племена, разбиты Лермонтовым на 2 "волны": татары и крымцы - сначала, башкиры и киргизы - затем. Киргизы здесь имеются в виду, конечно же, не современные, а те, которые в ту пору назывались киргиз-кайсаками и обитали в степях севернее Каспия. Похоже, что эти племена были тесно связаны с южным казачеством, что следует даже из названия.

Казаки, как сила агрессивная и разорительная для этих мест, еще появятся в "Вадиме". Не могу не упомянуть народную песню в исполнении фольклорного ансамбля села Красный Зилим, что в Башкирии. Была у меня такая пластинка, которая называлась "Полоса моя, полосынька" (фирма Мелодия, 1988 г.). Их вариант исполнения известной народной песни "Отец мой был природный пахарь" звучит следующим образом:

Отец-то мой был природной пахарь,
А я-та работал вместе с нём.
Нас-та напали злы казаки,
Разбили всё родное село.

Я слышал это небольшое музыкальное повествование и в более политкорректных вариантах, где строка про казаков заменялась на что-то вроде "на нас напало злое племя", но из песни слова не выкинешь. Бабушки (а так называемый "фольклорный ансамбль села Красный Зелим" это просто традиционный хор, чудом сохранившийся к концу 1980-х) поют именно "напали злы казаки".

Вспоминается также замечательное историческое повествование С.Т. Аксакова "Детские годы Багрова внука", где башкиры выступают не в роли экзотических "индейцев", а как полноправные собственники земель, с которыми отец главного героя заключает неудачную сделку. В общем, южные (у Каспия) и восточные (у Урала) границы России представляли собой на рубеже XVIII-XIX в. пока еще размытый фронтир, о чем без обиняков пишет в своей монографии "Степные рубежи России" Майкл Ходарковский. Об этом же косвенно свидетельствует и пресловутый бородинский монумент, где "Благодарная Россия" показана без зауральской части.

(Снимок отсюда).

О кровавых столкновениях на этом пограничье Лермонтов упоминает в лирическом, казалось бы, отступлении:

Кто из вас бывал на берегах светлой Оки? — кто из вас смотрелся в ее волны, бедные воспоминаньями, богатые природным, собственным блеском! — читатель! не они ли были свидетелями твоего счастия, или кровавой гибели твоих прадедов!.. но нет!... волна, окропленная слезами твоего восторга, или их кровью, теперь далеко в море, странствует без цели и надежды, или в минуту гнева расшиблась об утес гранитный!

Кстати, поместье Тарханы появилось, как утверждается в туристическом буклете 1972 года, еще при Петре I, когда служилые люди осваивали "необжитые земли к югу от оборонительного вала Пенза - Мокшан - Нижний Ломов". Заглянув в хозяйственные документы конца XVIII в. мы обнаружим, что местные крестьяне, несмотря на черноземные почвы, "сверх хлебопашества промысл имеют, скупая в других селениях мед, воск, сало, деготь и овчину, и продают по торгам". Типичная колониальная торговля, ибо под "другими селениями" подразумеваются, скорее всего, места жительства нерусского населения. И только при бабушке Лермонтова Е.А. Арсеньевой, на рубеже XVIII-XIX вв., когда торговля хлебом превратилась в основную и самую выгодную специализацию России на международном рынке, крестьян близлежащих поместий перевели на барщину.

Косвенно о том, что по берегам Суры велась оживленная торговля, свидетельствует и описание природы из "Вадима":

...сидя за работой, Ольга часто забывала свое шитье и наблюдала синие странствующие воды и барки с белыми парусами и разноцветными флюгерями. Там люди вольны, счастливы! каждый день видят новый берег — и новые надежды! — песни крестьян, идущих с сенокоса, отдаленный колокольчик часто развлекали ее внимание — кто едет, купец? барин? почта?

В повести Лермонтова интерес представляет и описание лесов, что несколько неожиданно для края, считающегося в наши дни едва ли не степным (леса сейчас занимают менее 20% тамошних площадей). В начале XIX в. они были, видимо, более обширны. Вот несколько подтверждений:

...по ту сторону реки видны в отдалении березовые рощи и еще далее лесистые холмы с чернеющимися елями...

Поутру явился он на дворе, таща за собою огромного волка...... блуждая по лесам, он убил этого зверя длинным ножом, который неотлучно хранился у него за пазухой...

Палицын любил охоту страстно и спешил, когда только мог, углубляться в непроходимые леса, жилища медведей, которые были его главными врагами.

В 8 верстах от деревни Палицына, у глубокого оврага, размытого дождями, окруженная лесом, была деревушка, бедная — и мирная; построенная на холме, она господствовала, так сказать, над окрестностями; ее серый дым был виден издалека, и солнце утра золотило ее соломенные крыши, прежде нежели верхи многих лип и дубов. — Здесь отдыхал в полдень Борис Петрович с толпою собак, лошадей и слуг; — травля была неудачная, две лисы ушли от борзых и один волк отбился; в тороках у стремянного висело только два зайца...... и три гончие собаки еще не возвращались из лесу на звук рогов и протяжный крик ловчего, который, лишив себя обеда из усердия, трусил по островам с тщетными надеждами...

Густым лесом ехал Вадим; направо и налево расстилались кусты ореховые и кленовые, меж ними возвышались иногда высокие полусухие дубы, с змеистыми сучьями, странные, темные — и в отдалении синели холмы, усыпанные сверху до низу лесом, пересекаемые оврагами, где покрытые мохом болота обманчивой, яркой зеленью манили неосторожного путника...

По обоим сторонам дороги начинали желтеть молодые нивы; как молодой народ, они волновались от легчайшего дуновения ветра; далее за ними тянулися налево холмы, покрытые кудрявым кустарником, а направо возвышался густой, старый непроницаемый лес: казалось, мрак черными своими очами выглядывал из-под каждой ветви; казалось, возле каждого дерева стоял рогатый, кривоногий леший..... всё молчало кругом, иногда долетал до путника нашего жалобный вой волков, иногда отвратительный крик филина, этого ночного сторожа, этого члена лесной полиции, который засев в свою будку, гнилое дупло, окликает прохожих лучше всякого часового...

...как смешны и страшны, как беспечны и как таинственны были эти первые свидания в темном коридоре, в темной беседке, обсаженной густолиственной рябиной, в березовой роще у грязного ручья, в соломенном шалаше полесовщика!

...высокие сосны и березы окрестных лесов чернели, как часовые на рубеже земли...

А вот подлинно Пришвинское описание природы, которому не знаешь верить или нет: слишком уж пестрая картина. То лес, причем непонятно лиственный или смешанный, то болото, то степь, то овраги. Тем не менее, реалиста Лермонтова трудно заподозрить в неуместных фантазиях, тем более, что кроме Тархан ему вряд ли довелось детально обследовать другие сельские местности.

Чтобы из села Палицына кратчайшим путем достигнуть этой уединенной пещеры, должно бы было переплыть реку и версты две идти болотистой долиной, усеянной кочками, ветловыми кустами и покрытой высоким камышом; — только некоторые из окрестных жителей умели по разным приметам пробираться чрез это опасное место, где коварная зелень мхов обманывает неопытного путника, и высокий тростник скрывает ямы и тину; — болото оканчивается холмом, через который прежде вела тропинка и, спустясь с него, поворачивала по косогору в густой и мрачный лес; на опушке столетние липы как стражи, казалось, простирали огромные ветви, чтоб заслонить дорогу, казалось, на узорах их сморщенной коры был написан адскими буквами этот известный стих Данта: Lasciate ogni speranza voi ch’entrate! — тут тропинка снова постепенно ползла на отлогую длинную гору, извиваясь между дерев как змея, исчезая по временам под сухими хрупкими листьями и хворостом; наконец лес начинал редеть, сквозь забор темных дерев начинало проглядывать голубое небо, и вдруг открывалась круглая луговина, обведенная лесом как волшебным очерком, блистающая светлою зеленью и пестрыми высокими цветами, как островок среди угрюмого моря, — на ней во время осени всегда являлся высокий стог сена, воздвигнутый трудолюбием какого-нибудь бедного мужика; грозно-молчаливо смотрели на нее друг из-за друга ели и березы, будто завидуя ее свежести, будто намереваясь толпой подвинуться вперед и злобно растоптать ее бархатную мураву.

От сей луговины еще 3 версты до Чортова логовища, но тропинки уже нет нигде....... и должно идти все на восток, стараясь как можно менее отклоняться от сего направления. Лес не так высок, но колючие кусты, хмель и другие растения переплетают неразрывною сеткою корни дерев, так что за 3 сажени нельзя почти различить стоящего человека; иногда встречаются глубокие ямы, гнёзда бурею вырванных дерев, коих гнилые колоды, обросшие зеленью и плющем, с своими обнаженными сучьями, как крепостные рогатки, преграждают путь; под ними, выкопав себе широкое логовище, лежит зимой косматый медведь и сосет неистощимую лапу; дремучие ели как черный полог наклоняются над ним и убаюкивают его своим непонятным шопотом. — Пройдя таким образом немного более двух верст, слышится что-то похожее на шум падающих вод, хотя человек не привыкший к степной жизни, воспитанный на булеварах, не различил бы этот дальний ропот от говора листьев; — тогда, кинув глаза в ту сторону, откуда ветер принес сии новые звуки, можно заметить крутой и глубокий овраг, его берег обсажен наклонившимися березами, коих белые нагие корни, обмытые дождями весенними, висят над бездной длинными хвостами; глинистый скат оврага покрыт камнями иобвалившимися глыбами земли, увлекшими за собою различные кусты, которые беспечно принялись на новой почве; — на дне оврага, если подойти к самому краю и наклониться придерживаясь за надежные дерева, можно различить небольшой родник, но чрезвычайно быстро катящийся, покрывающийся по временам пеною, которая белее пуха лебяжьего, останавливается клубами у берегов, держится несколько минут и вновь увлечена стремлением исчезает в камнях и рассыпается об них радужными брызгами.

На самом краю сего оврага снова начинается едва приметная дорожка, будто выходящая из земли; она ведет между кустов вдоль по берегу рытвины и наконец, сделав еще несколько извилин, исчезает в глубокой яме, как уж в своей норе; но тут открывается маленькая поляна, уставленная несколькими высокими дубами;

Приведенные описания природы отнюдь не чрезмерны. Они помогают понять насколько заселена (точнее незаселена) была эта местность на момент прихода русских колонизаторов, и по всем признакам получается, что появились они в этих краях сравнительно недавно, пришли с севера во времена Петра I. По крайней мере под защитой русского государства. До этого же, судя по всему, русские двигались сюда, так сказать, в частном порядке, на свой страх и риск, и сталкивались здесь с другими претендентами на господство в здешних краях.

Наряду с направлением колонизации с севера на юг было, видимо, и другое - с запада на восток (здесь эти понятия приводятся в строго географическом смысле). Герои произведения Лермонтова сталкиваются с двумя видами казаков. Первые движутся явно с территории нынешней Украины, о чем свидетельствуют их имена и диалект. Вообще говоря, следующая цитата сильно напоминает рассказы о Гражданской войне вроде "Конармии":

На широкой и единственной улице деревни толпился народ в праздничных кафтанах, с буйными криками веселья и злобы, вокруг 30 казаков, которые, держа коней в поводу, гордо принимали подарки мужиков и тянули ковшами густую брагу, передавая друг другу ведро, в которое староста по временам подливал хмельного напитка... Послушаем об чем говорили воинственные пришельцы с седобородыми старшинами? — отгадать не трудно!.... они требовали выдачи господ; а крестьяне утверждали и клялись, что господа скрылись, бежали; увы! к несчастию, казаки были об них слишком хорошего мнения! они не хотели даже слышать этого, и урядник уже поднимал свою толстую плеть над головою старосты, и его товарищи уж произносили слово пытка; между тем некоторые из них отправились на барский двор и вскоре возвратились, таща приказчика на аркане; урядник, по прозванию Орленко, мужчина в полном значении сего слова, высокий, крепкий сложением, усастый, с черною бородкой и румяными щеками, кинул презрительный взгляд на бледного приказчика, который, произнося несвязные слова и возгласы, стоял перед ним на коленах, с руками, связанными на спине; конец веревки был в руке одного маленького рябого казака, который, злобно улыбаясь, поминутно её подергивал.
— Что это за птица, Грицко̀! — сказал урядник маленькому казаку, — что это за кликуша?.. отчего ревет как вол?..... уж не он ли здешний господин?.....
— А бис его знает! — отвечал Грицко̀. — Говорит, што приказчик. ..... ведь от этих москалей без плетки толку не добьешься..... я его нашел под лавкой в кухне и насилу выкурил оттуда головешкой!...

Навстречу, с востока на запад, по пензенским степям движутся казаки уральские. Несмотря на то, что в произведении Лермонтова эти два потока встречаются как братья и "земляки", повадки и речи их сильно отличаются:

Вдруг один из казаков закричал: «стой, братцы! — кто это нам едет навстречу? слышите топот... — видите пыль, там за изволоком!... уж не наши ли это из села Красного!.... то-то, я думаю, была пожива, — не то, что мы, — чай, пальчики у них облизать, так сыт будешь... Э!... да посмотрите.... ведь точно видно они!... ах разбойники, черты их душу возьми..... эк сколько телег за собой везут, целый обоз!.........

И точно, толпа, надвигающаяся к ним навстречу, более походила на караван, нежели на отряд вольных жителей Урала. Впереди ехало человек 50 казаков, предводительствуемых одним старым, седым наездником, на серой борзой лошади. — За ними шло человек десять мужиков с связанными назад руками, с поникшими головами, без шапок, в одних рубашках; потом следовало несколько телег, нагруженных поклажею, вином, вещами, деньгами, и наконец две кибитки, покрытые рогожей, так что нельзя было, не приподняв оную, рассмотреть, что в них находилось; несколько верховых казаков окружало сии кибитки; — когда Орленко с своими казаками приблизился к ним сажен на 50, то велел спутникам остановиться и подождать, приударил коня нагайкой и подскакал к каравану;
— «Здравствуй! молодец, — сказал ему седой наездник с приветливой улыбкою, — откуда и куда путь держишь!»
— А мы из села Красного, разбивали панский двор.... и везем этих собак к Белбородке!... он им совьет пеньковое ожерелье, — не будут в другой раз бунтовать......— Я отгадал, старый, что ты, верно, в Красном пировал.... да, кажется, и теперь не спустыми руками!..
— Да, нельзя пожаловаться на судьбу!.... бочки три вина везем к Белбородке!....
— К Белбородке!.. всё ему! — а зачем!... у него и без нас много! — эх, молодцы, кабы
вместо того, чем везти туда, мы его роспили за здравье родной земли!.... что бы вам моих казачков не попотчевать? — у них горло засохло как Уральская степь,... ведь мы с утра только по чарке браги выпили, а теперь едем искать Палицына, и бог знает, когда с вами увидимся......

Старый обратился к своим и молвил: «эй ребята! как вы думаете? ведь нам до вечера не добраться к месту!... аль сделать привал..... — своих обделять не надо.... мы попируем, отдохнем — а там, что будет, то будет: утро вечера мудренее!...»
— Стой, — раздалось по всему каравану. Стой! — скрыпучие колесы замолкли, пыль улеглась; казаки Орленки смешались с своими земляками и, окружив телеги, с завистью слушали рассказы последних про богатые добычи и про упрямых господ села Красного, которые осмелились оружием защищать свою собственность.

На этом небольшой очерк о юношеской повести М.Ю. Лермонтова известной как "Вадим" позвольте закончить. Неожиданно? Так и само произведение обрывается на самом интересном месте.