ВЫВОЗИ ЧТО ВЫВЕЗЕШЬ

Помню, как я первый раз увидел Германа Садулаева. (На форуме молодых писателей в Липках.)

Он вёл себя спокойно и скромно, ярко контрастируя всем своим видом с названиями двух своих первых книг: «Радио Fack» и «Я — чеченец!». Скромно, но с большим, истинно кавказским достоинством.

Он сразу понравился мне.

С тех пор я всегда любовался им, его речью, его повадкой, его удиви тельным остроумием.

 Чеченец, воспитанный на русской литературе, буддист, коммунист — ну, не прекрасно ли?

Такого человека у нас в литературе не было, нет и не предвидится.

Мне очень нравятся чеченские прозаические вещи Садулаева, его исторические изыскания по истории Чечни, его «левая» публицистика.

Мне нравится, что, пользуясь инструментарием Виктора Пелевина, он рискнул оспорить постмодерн.

Что он говорит о сущностном, о главном — и не стремится никого рассмешить специально заготовленными репризами.

Мне нравятся его повадка, его непридуманный образ, его самокритичность (помню, на одной очень давней вечеринке он весело пошутил, указывая на меня, — «…вот у нас Брюс Уиллис!», на Шаргунова — «…и есть человек, напоминающий Киану Ривза!» — и, наконец, на себя: «…и есть я, Шрек!»), нравится лёгкость, с которой он может сказать о себе: «я слабый» — когда все вокруг выдают себя за сильных, за очень сильных, за непобедимых, — хотя не делают ничего такого, что могло бы указать на их силу.

На самом деле Герман всегда был сильный — но писал в основном о том, как бытие и сознание пожирают остатки его сил.

Суть романа «Никто не выVOZит эту жизнь» (замаскированного под найденные тетради убитого в зоне СВО бойца) примерно такая (цитируем Садулаева):

«Похоже, что я банкрот. В 50 лет я остался без семьи, без дела, без профессии, без миссии и без веры в Бога. Шутки кончились. У меня теперь совсем нет веры в Бога. Ни в какого. Ни в тотем, ни в архетип, ни в принцип по ту сторону удовольствия, ни в атман, ни в брахман. И самое обидное — в том, что веры нет. А Бог, кажется, есть».

Главный герой романа — бизнесмен из Санкт-Петербурга (огорчённый, что у его города отобрали имя «Ленинград»), торгующий туалетными ёршиками (бизнес идёт плохо), путающийся с разными женщинами (истории кратких любовных страстей автор умеет подавать ярко и зримо), переживающий жесточайший кризис (он действительно обанкротился, от него ушла жена, причём даже не к мужчине, а к женщине; впрочем, о жене он как раз почти не пишет) и анализирующий происходящую с ним личную катастрофу.

Анализирует он, надо сказать, увлекательно: начиная с палеолита, рассказывает кучу вещей — мне, например, неизвестных; думаю, неизвестных вообще большинству — в том числе потому, что ссылается на крайне редкие книги, выходившие где-нибудь в Восточной Европе тиражом в несколько сот экземпляров, или, в числе прочего, на современных чеченских социологов — знали о таких? — вот и я нет.

Если вкратце пересказать результаты проведённого главным героем анализа: всё плохо, человек — бракованное изделие, психопат и невротик, сплошь состоящий из неизжитых, наследственных и приобретённых травм.

…Но иногда случаются чудеса, когда человек вдруг становится больше, чем человек.

Главный герой романа вознёсся над собой и почувствовал себя сразу словно бы всей огромной Россией 24 февраля 2022 года — в день начала СВО.

Однако эйфория была недолгой. Личная катастрофа героя наслоилась на херсонское отступление и потерю нами территорий на правобережье Украины.

Тут надо пояснить, что лирический герой в разгар «русской весны» (с другим питерским бизнесменом) наезжал на Донбасс в качестве добровольца (ряд их военных приключений весьма хлёстко, хоть и не слишком подробно описывается). Теперь же, в ходе СВО, — он волонтёрит: не столько собирая чужие деньги, сколько тратя свои, — но заключать военный контракт уже не хочет: во-первых, стал староват, во-вторых, на момент написания романа с контракта соскочить было невозможно — а сил на преодоление тягот и лишений воинской службы, как мы выяснили в пункте первом, герою уже недостаёт.

Герой горстями ест какие-то, поддерживающие элементарную психическую жизнедеятельность, таблетки (не очень в этом разбираюсь, а Садулаев, напротив, разбирается очень хорошо), безрезультатно пытается лечиться в Старой Руссе (в санатории, где когда-то лечился его покойный отец), бесконечно ходит по психологам (впрочем, тоже безрезультатно) и пишет не слишком востребованную прозу.

Но, как мы, добредя к финалу книги, понимаем, герой всё-таки уходит на фронт — и погибает вместе со всеми своими чёртовыми проблемами.

Роман увенчивают две, введённые в общий текст, отдельные истории (обе — восхитительно хорошие; Садулаев, настаиваю, не столько романист, сколько новеллист, но писать ему хочется — именно романы; такое бывает).

Замысел автора я не слишком разгадал — к чему там эти вставки; но — есть и есть; с ними книга действительно выглядит лучше, чем без них.

Роман Садулаева написан в той же интонации и, по совести говоря, тем же повествователем, что сочинил предыдущий его роман «Земля воздух-небо», хоть там повествователя и звали как-то иначе.

Отличительной чертой обоих этих (или всё-таки одного?) персонажей является исключительная их похожесть на самого Садулаева. Герои Садулаева питаются событиями его биографии.

Они путаются с Германом так настойчиво, что в какой-то момент автор считает нужным настоять, говоря примерно следующее: «Книга — не про меня! Видите, как героя зовут? Юрий Борисович Татаров! Это — не я!».

Ровно в этом месте читатель обычно окончательно решает: ага, ну теперь точно понятно, что — про тебя.

Не исключаю, что именно этого эффекта Герман и добивался.

Сложно заметить, как лениво, спустя рукава, вообще не стараясь, он маскирует себя.

Да и пишет Садулаев, на первый взгляд, тоже спустя рукава — совсем не заботясь о форме, теряя эпизодических персонажей, пренебрегая законами жанра и настаивая на том, что делает всё это осмысленно.

Но и настаивает, как показалось, потому, что ближе к финалу сам заметил, как расползается его роман по швам, — в связи с чем и объявил: так и задумано.

Вместе с тем читать Садулаева очень легко. Ну, как легко — читать его очень тяжело. Тяжело — психически. Легко — для ума и зрения.

Он ведёт повествование от первого лица в стиле известных американских исповедальных фильмов, снятых по мотивам известных американских исповедальных книг, типа, не знаю, Паланика и сонма ему подобных, — при том, что Паланик показался мне ерундой ещё в юности, а у Садулаева я читаю каждую книгу, начиная с прекрасного сборника маленьких повестей «Я — чеченец!».

Зато Садулаев пишет не про каких-то там американцев, а про нас. В его книгах я узнаю́ (а зачастую и лично знаю) почти всех персонажей: это те самые ополченцы, солдаты удачи, волонтёры, нацболы, разорившиеся бизнесмены, яркие и не очень яркие девушки нашего поколения.

Садулаев вырос в СССР — и тоже скорбит о той стране.

Мы читали с ним одни книги и слушали одну музыку. Мы реагируем на происходящее вокруг схожим образом. Из числа современных русских прозаиков я ни с кем не чувствую такого, близкого к идеальному, душевного родства.

При том, что у Садулаева, грубо говоря, депрессия, которую он навязывает своим персонажам, а у меня — депрессии нет (и у моих персонажей — тоже нет).

При том, что Садулаев много ругается матом (в этой книге — очень много, и, в целом, по делу), а я — снова нет. Или, если точнее, уже нет.

Цитата: «Есть читательницы, которые говорят мне: “Ах, Юрий Борисович! Зачем вы пишете матом? Вы же умеете так светло, так лирично?” Чистые души. Они не видят холодной, расчётливой технологии контрапункта в моём письме. Именно на фоне мата, грязи, насилия и порнографии изящным нежным цветком выглядит самое простое человеческое».

Почему мне нравится проза Садулаева, помимо того, что я думаю так же или почти так же об очень многом? Потому что он действительно здорово придумал с этой его американской исповедальной интонацией, на которую у Садулаева, как на лопасти, намотана классическая русская (даром, что в его случае — чеченская) печаль.

Потому что он — остроумен.

Потому что он — мыслит.

Потому что он, хоть и не вывозит эту жизнь (а кто её вывозит?) — всё-таки везёт её дальше.

Потому что он действительно горько тоскует о простом, человеческом. Как Есенин какой-нибудь (любимый, к слову, поэт Садулаева, если верить его прежним признаниям).

Сколько б он над людьми ни издевался — Садулаев жалеет их: таких бракованных, ломких, загнанных, замученных.

…однако одну вещь я всё равно скажу.

...читать далее в книге...