ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ РЕЧИ

Черный экран. Щелчок зажигалки. Повторяется 3 раза. Слышны искры.

[ГОЛОС ХЭНКА]
«Самое тяжелое - не потерять. Самое тяжелое - не успеть и понять, что ты пришел позже, чем следовало».
Вспыхивает маленькое пламя, которое освещает переулок: мусорные мешки с вывалившимся мусором; газетная бумага, расстилающаяся рядом - явная лежанка кого-то, пар из люка и хвост здешней крысы, исчезающей за мешками. Впереди асфальт блестит, как черное стекло. Усиливаются звуки дождя, и огонь латунной зажигалки Zippo гаснет, успев показать инициалы «Р.В.». Виден свет с большой улицы, усеянной огнями фонарей, слышны приближающиеся сирены.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«Не каждый огонь можно потушить».
Камера двигается навстречу свету. В кадр врезается пожарная машина: красный маяк крутится, отражается на витринах, на лицах прохожих, на мокрых плащах. Камера следует за ней.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«Нью-Йорк. Американская мечта. С утра здесь пахнет кофе и газетной краской. Днем он красится. Выходит в люди. Улыбается витринами. А ночью... ночью всегда выглядит честнее. Ночью смывает грим дождем - и показывает шрамы. Я знаю шрамы. Огонь - тоже».
Резкий переход на панораму города: улицы внизу живут своей жизнью - такси, вывески, газетчики у киосков, ночные закусочные. Вдалеке - красные отблески: где-то горит. Не крупно, просто отражение - будто город подмигнул.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«Огонь не появляется "случайно". Люди думают, что пожары начинаются с искры. Ошибка. Они начинаются с решения. Чьего-то маленького "давай так будет проще". В тряпке, пропитанной бензином. В сигарете алкаша, что засыпает в квартире. В проводке, на которую махнули рукой. В газовой плите, что якобы забыли выключить. В лестничной клетке, где слишком много злости и слишком мало воздуха».

Камера пролетает сквозь закусочные; снаружи виден патрульный полицейский, делающий вид, что контролирует ночь. Камера следует в подвал ближайшего дома, где лежит коробка с динамитом напротив отопительной печи. Сквозь пламя перемещаемся к сигаре в зубах антропоморфной обезьяны, фиксирующей ставки в клубе «Боунс». Вспышка света: на сцене выступают девушки-тигрицы. Переход в забитый бар: пьяный кабан замахивается бутылкой - переход к руке с ножом, заносящей удар над спящим ослом.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«Огонь в городе живет в местах, где людям не до правил. В подвалах, где прячут лишнее. В клубах, где прячут правду. В барах, где прячут себя за выпивкой. В квартирах, где прячут страх».

Переход к вышке, с которой виден пожар. Пожарные оперативно разматывают шланги.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«А пожары... Пожары любят бедные кварталы. Там стены тоньше, окна ближе, а надежда - суше бумаги. В таких местах пламя идет быстро. Как слух. Как выстрел. Как плохая новость. Когда ты пожарный, тебя учат тушить огонь. Но никто не учит, что делать, когда горит внутри. Я щелкаю зажигалкой не потому, что люблю пламя».

Звуки пожара затихают. Слышны щелчки зажигалки и искры. Пламя гаснет со звуком закрывающейся крышки. Из переулка уходит фигура в сером плаще и шляпе.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«Это было напоминанием, что я успею спасти еще одного. Теперь я просто проверяю, осталось ли у меня хоть что-то, что я контролирую».

Чайка парит над облаками и плавно снижается. Перед ней предстает огромный город. Солнце только вошло в свои полномочия. Прохладный осенний ветер заставляет прибрежные воды биться о причал. Птица садится на рабочий кран, наблюдая, как рабочие разгружают корабль. Капитан, покуривая трубку, торопит их перед надвигающейся бурей. Чайка взлетает и направляется в глубь города.
Состав проносится по надземным путям, выбивая ритм города. Поток машин, какофония гудков, радио, уличный саксофонист, звуки криков и стрельбы. Птица садится на карниз балкона. В подворотне кого-то избивают, вытряхивая деньги. Разбитые очки на брусчатке отражают солнечный луч. На звуки откликается постовой, и грабители ретируются. Птица снова взлетает.
Закусочные, люди, спешащие на обед, матери с колясками в парке. Мужчина подбирает вещи, которые выбрасывает из окна его жена. Чайка приземляется у кормушки на подоконнике двухэтажного дома и наблюдает за монологом в квартире.

[ГОЛОС ЭЙРИКА]

«Америка, страна возможностей, прекрасный лучик света в этом замызганном царстве отчаянья и страха. Америка - это другое имя для слова "возможность". Америка - это страна, которая миновала все стадии общественного развития и прямо от варварства перешла к упадку».

Звук удара канцелярской резинки по руке.

[ГОЛОС ЭЙРИКА]

«Ах да, но Америка это лишь составной механизм, где винтиками движения являются города. Нью-Йорк - самый заметный винтик. Кинематограф сделал свое дело. Что видит каждый эмигрант? Прекрасную Статую Свободы, приглашающую в новый мир. Хотя стоит сказать, что статуя тоже в некотором роде эмигрант. "Нью-Йорк реален. Он не вызывает музейного трепета. Он создан для жизни, труда, развлечений и гибели". Вы видите прекрасный фантик, скрывающий пороки, нищету и расизм».

Звук удара резинки.

[ГОЛОС ЭЙРИКА]

«Эти бетонные джунгли скрывают людские судьбы. Прибывая сюда, ты думаешь: "Боже, у меня есть образование и желание работать, что может пойти не так?". И поначалу все так: вкалывай, покупай, зарабатывай. А годы спустя понимаешь - стабильности нет, здоровье ушло, а детей некуда пристроить. Страна, построенная мигрантами, не рада новым мигрантам. Тебе не рады те, кто приехал на двадцать лет раньше. Захочется после этого работать честно? Не думаю. Ты спросишь, к чему я веду... Этот город пороков, быстрых денег и преступности не для таких, как ты, друг. Этот город для таких, как я».

Два выстрела. Испуганная птица взлетает.

Вечер в Нью-Йорке не начинается - он включается. Загораются витрины, неон, вывески джазовых подвалов. По рельсам надземки грохочет поезд. Грузовики тянут рейсы к складам. На углу закусочной щелкает автомат с кофе. Бруклин темнеет медленно. Бронкс - быстрее.

[ГОЛОС ДУНКАНА]

«Я родился в Бруклине. Там все знакомо. Трещины в асфальте. Шум доков. Старые кирпичные дома, где слышно, как сосед ставит чайник. Бруклин - это дом. Не потому что он лучше. Потому что он понятный».

На улицах Бруклина - лавки, где продавец знает тебя по имени. Прачечные с паром в окнах. Семьи у радио слушают игру. «Dodgers» - голос комментатора звучит глухо и ровно.

[ГОЛОС ДУНКАНА]

«Я люблю бейсбол по радио. Он не врет. Либо аут, либо добежал. Никакой середины».

Бронкс другой. Улицы шире, склады тяжелее, пожарные лестницы выше. Здесь меньше разговоров и больше теней. Бар загорается раньше, чем гаснет офис. Клубы начинают играть до того, как люди успели поужинать.

[ГОЛОС ДУНКАНА]

«В Бронксе я работаю. Он не мой и не должен быть. Здесь все быстрее ломается и быстрее прячется. Кто-то теряет деньги, кто-то терпение, кто-то - жизнь».

Полицейская машина медленно катится мимо пожарной лестницы. Свет фонаря падает на мокрый тротуар. В дверях клуба мелькает силуэт. Саксофон тянет первую ноту.

[ГОЛОС ДУНКАНА]

«Город просыпается дважды. Первый раз - утром, когда все идут зарабатывать. Второй - вечером, когда все пытаются забыть, как именно зарабатывали. Бруклин терпит. Бронкс проверяет».

Старый автобус скрипит на повороте. Мимо проходит патруль. На окне второго этажа занавеска дрожит от сквозняка. Где-то включают телевизор, где-то выключают свет.

[ГОЛОС ДУНКАНА]

«Нью-Йорк не злой. Он расчетливый. Если смотреть внимательно, он показывает, где треснула балка. Где дверь закрылась не до конца. Где человек слишком быстро придумал объяснение. Бруклин учит тебя слышать. Бронкс - проверять. Я здесь, чтобы проверять».

Смена декораций Нью-Йорка 50-х. Листва еще не начала опадать, дождь по-летнему теплый. Прохожие не носят зонтов, хотя к вечеру обещан ливень. Камера скользит над городом. Бледный солнечный свет отражается в окнах. У гидрантов дети готовы отмыть «Линкольн» за пару центов. Стиральные машины в прачечных гудят, пока все спешат по делам. Старики на скамейках просто наблюдают. Камера опускается мимо сохнущего белья и окон, из которых слышен скрип радио.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«Нью-Йорк. Город, каких мало. Он не похож на Лос-Анджелес, Чикаго или Вашингтон. Не то чтобы я вообще когда-то отсюда уезжал. Но так говорят другие. И я им верю».

Камера на уровне улицы. Вдалеке громада Бруклинского моста, воды Ист-Ривер мерцают под пасмурным небом. Во дворе детские голоса, в подворотне смех. Продавец содовой возится с тележкой. Двое рабочих тащат ящики в подвал ресторана. Обычный сентябрьский день.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«Я родился здесь, в Бруклине. В квартире с бумажными стенами. Из соседних комнат было слышно все. Я никогда не хотел этого слушать, но так вышло, что меня не спрашивали. Чужие ссоры. Чей-то смех. Ночные истерики и слезы в подушку. Я вырос на запахе рыбы и машинного масла - ими разило от отца, когда он возвращался из доков. Люди говорят, Нью-Йорк - это шум. Нет. Нью-Йорк - это то, что ты слышишь, когда шум на секунду стихает».

Камера движется вглубь Бруклина. Переулки теснее, дома ниже. Асфальт в трещинах, вдоль тротуара припаркованы потертые «Форды». Старуха развешивает белье на ржавой лестнице. Из подвального окна тянет жареным луком.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«Этот город знает, куда бить. Всегда знал. В свои тридцать пять я все так же пью кофе в одной и той же закусочной у участка. Смотрю в одно и то же окно на одну и ту же улицу. Сменяются лишь морды вокруг. Это и есть Нью-Йорк».

Бликер-стрит. В подвальных клубах зажигается неон. У входа в «Crow's Nest» стоит пожилой ворон - «Папа Джо», курит, щурясь на небо. Доносятся звуки контрабаса. Улица пустеет. На реке гудит пароход.

[ГОЛОС ХЭНКА]

«Иногда я думаю, что Нью-Йорк - это не город. Вовсе нет. Это зеркало. Смотришь в него - и видишь все, чем ты не стал. Все, что не сделал. Всех, кого не спас. Но по четвергам и субботам, если я не на дежурстве, я сижу в углу "Crow's Nest". И когда Дженис поет... город на несколько минут перестает быть зеркалом. Он становится просто городом. А я - просто еще одним яком в нем».