ВСЕЛИЛОСЬ ЧТО-ТО ЗЛОЕ

Апрель, сука. Весна. Все цветет, птицы поют, а ты с граблями во дворе школы, потому что Ксения Олеговна решила, что субботник это отличный способ сплотить коллектив. Коллективу похуй. Коллектив хочет лежать на диване и смотреть тиктоки, где кто-то упал лицом в торт. Деньги с проекта быстро разлетелись. Две-три тысячи рублей это не деньги, это так, на чипсы и крипту. Половину Арсалан проел, половину Андрей с Юрой спустили в ресторанах, остальное Максимка поменял на пельмени. А ту единственную тысячу, которую чудом не тронул никто, вложили в биток Доги. Ну и где биток? Нахуй улетел. Как и надежды на лучшее.

— Так, — Ксения Олеговна раздает грабли и мешки с лицом человека, который пережил трех мужей и одни выборы. — Убираем территорию. Быстро. Качественно. Без соплей.

— А что будет, если не уберем? — спросил Арсалан, прикидывая, на какой лавочке будет удобнее просидеть следующие два часа.

— У тебя будет весенний концерт в кабинете труда с личным выступлением перед родителями. Ты выйдешь и споешь песню про жир.

— Я лучше поработаю. — Арсалан сел на лавочку и демонстративно достал чипсы. Все забились. Спорить с ним бесполезно, он упирается чаще, чем бабка в автобусе.

Соня, как всегда, старается за троих. У нее дергается плечо, но это не мешает ей таскать мешки, сгребать листву и попутно орать на тех, кто стоит без дела. Выглядит это так, будто она участвует в соревнованиях по выживанию в лесу в одиночку, а вы все просто декорации.

— Соня, у тебя уже глаз дергается, — заметила Даша, стоя в стороне и фоткая грабли для инстаграма. Фильтр осень, хотя на дворе апрель. Даше похуй на календарь.

— Это не глаз, это нервный тик из-за того, что я одна работаю! — заорала Соня и рассыпала мешок. Листья полетели обратно на газон. — БЛЯДЬ!

— Ты бы помогла, — сказала Зарина, глядя на Дашу.

— А я помогаю. Морально. Я тут самая красивая, вы должны работать ради того, чтобы я вас фоткала. Это мотивация.

— Твоя мотивация утонула в твоих же родителях, — ответила Зарина, кидая грабли в сторону сарая.

Саша, конечно, делает. Но как именно он делает, это отдельный вид искусства. Он берет грабли, идет к куче, спотыкается о воздух, падает в лужу, встает, на его голове каким-то чудом оказывается разбитый горшок. Откуда? Никто не знает. Горшок старый, с засохшей геранью. Саша выглядит как цветочный магазин после теракта.

— Я В ПОРЯДКЕ! — орет он, выбираясь из лужи. — И ГОРШОК МНЕ ИДЕТ! ПРАВДА?

— Не идет, а бежит, — заметил Витя на коляске, который сидел в стороне и даже не делал вид, что работает. У него справка, ебаный ты адвокат.

— Э-хе-хе, я бы помог, но мои ноги меня не слушаются. Как ваши мозги. Ирония судьбы, да?

— Иди нахуй, Витя, — сказала Даша, не отрываясь от телефона.

Максимка работает молча. Он просто берет кучу листвы, сжимает ее в комок и кидает в контейнер. Один комок, целый мешок. Это пугает. Особенно когда он улыбается. Никто к нему не подходит. Даже Арсалан перестал жевать на минуту, когда Максимка прошел мимо него с охапкой веток. Андрей и Юра работают вместе. Андрей стоит, смотрит на Юру, который трясется, но старательно сгребает листья. Иногда Юра кричит "МОЙ МАЛЬЧИК, подай мешок!". Иногда Андрей подает. Иногда не подает, просто стоит и наблюдает, как Юра пыхтит.

— Морцин, ты сегодня быстрее обычного, — заметил Андрей.

— МОЙ МАЛЬЧИК, я волнуюсь. МОЙ МАЛЬЧИК, там, у сарая...

— Забей. Это был мусор.

— МОЙ МАЛЬЧИК, это была угроза.

— Все было угрозой, Морцин. Даже твое рождение в Украине.

Юра покраснел, но ничего не ответил. Просто работал дальше. Андрей даже помог пару раз. Потому что не дурак. И не злой. Просто любит показывать средний палец. Это его способ любить. Варя сидела в куче листвы. Ее никто не заметил. Она писала в блокноте: Фмм. Субботник. Все работают. Кроме меня. Похую. В прошлой главе я выжила. В этой, надеюсь, тоже.

Она спрятала блокнот и зарылась в листву. Ей было тепло. И похуй.

———————

К старому сараю они пошли, потому что больше никто не хотел. Даша сказала: Там пахнет смертью и крысами, я не подойду. Арсалан сказал: Там нет чипсов, я не пойду. Соня сказала: У меня плечо дергается в ту сторону, я боюсь. Даже Максимка пожал плечами и остался прессовать листву у крыльца.

— Ну, принцесса, пошли, — Андрей взял грабли и пошел первым, даже не оглядываясь.

Юра поплелся следом, сжимая мешок для листвы. Он знал, что Андрей не боится ничего. Андрей не боялся ни старого сарая, ни темноты, ни Ксении Олеговны, ни даже директора, который кричал на линейке так, что у первоклашек случалась истерика. Андрей боялся только скуки. И Юра боялся, что однажды Андрею станет скучно с ним.

— Чего встал, Морцин? Пошевеливайся, мы не чипсы жрать пришли, — крикнул Андрей, уже ковыряя землю палкой.

— МОЙ МАЛЬЧИК, я иду, — ответил Юра и ускорил шаг, хотя ноги стали ватными.

Сарай выглядел так, будто его построили еще при царе, а потом забыли. Нет, это не отсылка на сарай Флаттершай. Стены покосились, крыша дырявилась, окна заколочены досками. Вокруг, многолетняя листва, прелая, мокрая, с запахом, который трудно описать. Смесь болота, кладбища и школьной столовой по пятницам. Ветер дул прямо в лицо, шевелил прошлогоднюю листву, и Юре казалось, что кто-то дышит прямо под ногами. Андрей ковырял землю длинной палкой, скидывая листву в кучу. Ему было скучно, и он уже дважды пожалел, что не остался с Арсаланом.

— Морцин, ты чего такой красный? Волнуешься? Тут никто не умрет. Ну, может быть, только от твоей мамаши.

— МОЙ МАЛЬЧИК, я не красный, — Юра соврал. Он был красным всегда, когда рядом с Андреем. Но сейчас красный был не от смущения, а от предчувствия.

— Да ладно, ты всегда красный. Это твой стиль. Красный, трясущийся, мой мальчик. Как бренд.

— МОЙ МАЛЬЧИК, это не смешно...

— А я и не смеюсь. Я констатирую факт.

Андрей кинул палку в сторону сарая, просто так, чтобы не молчать. Палка попала в большую кучу листвы, прилипшую к стене. Листва разлетелась. Под ней оказалась грязь, ветки, битое стекло и что-то еще.

— Глянь, Морцин. Что это там блестит?

Юра подошел. Среди черной, маслянистой земли что-то блеснуло. Он опустился на корточки, не обращая внимания на грязь, которая сразу пропитала джинсы. Пластиковая капсула. Грязная, потрескавшаяся, с налипшими комьями земли. Такие капсулы бывают в киндер-сюрпризах, но эта была больше раза в три.

— Открывай, — Андрей стоял рядом, засунув руки в карманы вечно грязной куртки. — Может, там клад. Или порнуха. Или скидка на дилдаки, ты был бы рад.

Юра открыл. Пальцы дрожали так сильно, что он едва справился с замком. Внутри лежала бумажка. Пожелтевшая, сложенная вчетверо. Он развернул. Печатные буквы. Ровные, как под копирку. «У ТЕБЯ ЕСТЬ 40 ДНЕЙ». Юра замер. Руки перестали дрожать, они просто онемели. Он смотрел на эти три слова и не мог прочитать их снова. Казалось, буквы шевелятся.

— Ну чего там? — Андрей протянул руку. — Дай сюда.

Юра быстро смял бумажку в кулаке. Сунул ее вместе с капсулой в карман куртки. Сердце колотилось так, что он боялся, Андрей услышит.

— Ничего. Пустая.

— Как пустая? Ты что-то вытащил оттуда.

— Бумажка, МОЙ МАЛЬЧИК! Старая. Ничего не написано. МОЙ МАЛЬЧИК, сгнила.

Андрей прищурился. Посмотрел на Юру так, как смотрят, когда знают, что ты врешь, но не хотят портить настроение ни себе, ни тебе.

— Ага. Сгнила. Ну, бывает. Давай лучше граблями помашем, а то Обеговна придет, и она нам тут сгноит не бумажку, а наши аттестаты. — Он развернулся и начал сгребать листву к стене, даже не глядя в сторону Юры.

Юра выдохнул. Спрятал капсулу в потайной карман рюкзака, тот самый, куда он клал деньги на пончики, которые никогда не тратил. Потом взял грабли и принялся за работу. Но работать нормально он не мог. Мысли крутились вокруг пять слов. У тебя есть 40 дней. Кто написал? Когда? Почему эта капсула была именно здесь? Почему именно он ее нашел? Почему Андрей был рядом?

— Ты чего такой молчаливый? — спросил Андрей через десять минут. Он уже сгреб свою кучу и теперь стоял, опершись на грабли как старый дед на заборе.

— Устал, — ответил Юра, даже не поднимая головы.

— Морцин, ты устаешь только в сексе, и то со своим батей инвалилом. А тут ты почти ничего не сделал. Давай, рассказывай.

— МОЙ МАЛЬЧИК, правда, ничего. Просто голова, МОЙ МАЛЬЧИК, болит.

— От того, что ты ее напрягаешь? Я тебе говорил, не думай много. Вредно для окружающих. — Юра хотел улыбнуться, но не получилось. Он просто кивнул и продолжил сгребать листву.

Андрей не стал лезть. Андрей вообще редко лез в душу, считал, что там нет ничего интересного, кроме пыли, марок и молчания. Посмотрел на Юру, потом на сарай, потом на небо, которое начало темнеть.

— Ну, если что, я рядом. Не помогу, но рядом.

— Спасибо, МОЙ МАЛЬЧИК, — тихо сказал Юра.

— Не благодари. Это мое наказание.

Они работали еще полчаса. В полном молчании. Только ветер шумел в голых ветках, да где-то далеко Арсалан орал на Дашу, которая пыталась сделать фото ее в обнимку с граблями для тиктока.Когда они вернулись к общему месту сборки мусора, Юра уже почти пришел в себя. Почти забыл о капсуле. Почти убедил себя, что это чья-то дурацкая шутка.

Но ночью, когда он лег в кровать, бумажка сама выпала из кармана куртки, он забыл ее перепрятать. Лежала на полу, белая, как простыня. Он прочитал ее снова. «У ТЕБЯ ЕСТЬ 40 ДНЕЙ». Положил на тумбочку. Выключил свет. Долго смотрел в потолок, считая трещины. Пивуня спал у него в ногах, похрапывая. Юра не спал совсем. Он думал о том, рассказать ли Андрею. Кстати, я думаю, что он в мыслях тоже орет мой мальчик. И каждый раз решал, нет. Андрей засмеется. Скажет, что это тупые шутки. Покажет средний палец фотографии. Обнимет? Вряд ли. Обнимает только когда пьяный, а он не пьет. Юра повернулся на бок, сунул руку под подушку, нащупал родной блокнот и написал на чистой странице всего три слова: Я промолчал. Прости. Потом зачеркнул. Потом переписал: Я сам разберусь. Потом зачеркнул. Потом закрыл.

Утром он выглядел так, будто проспал на лавочке в парке, синяки под глазами, бледная кожа, руки трясутся чуть сильнее обычного. Мать спросила, не заболел ли. Он сказал, что просто не выспался. В школе он сел за парту, достал учебник и не заметил, что между страниц заложена вторая записка. Совсем не заметил. Увидел только на втором уроке. И тогда понял, это не кончится. И никто не поможет. Кроме того, кто должен молчать. Следующий день уборки был через день. Юра ждал его с ужасом. И с надеждой, что капсула была одна. Но она не была одна. И он это знал. Пока не знал только Андрей. Андрей привык показывать средний палец всей вселенной. А вселенная решила показать свой, ему и всем, кто был рядом.

Прошло два дня. Юра не спал, не ел, не разговаривал. Он ходил в школу, отвечал на уроках, жевал на переменах бутерброд, но внутри у него все сжалось в тугой комок, который пульсировал где-то под ребрами. Капсула лежала в потайном кармане рюкзака, завернутая в носовой платок, как бомба замедленного действия. Он хотел рассказать Андрею. Тысячу раз хотел. И тысячу раз не мог открыть рот. Андрей тоже заметил, что Юра какой-то не такой. Не трясется сильнее обычного, это бы нормально. А молчит. Морцин молчит, это неестественно. Это как Арсалан, который перестал есть чипсы: тревожный звоночек, но кто в него поверит?

— Морцин, у тебя там все в порядке? Головушка не болит, матушка не пиздит? — спросил Андрей в коридоре после третьего урока.

— МОЙ МАЛЬЧИК, да, все хорошо, МОЙ МАЛЬЧИК, просто голова болит, МОЙ МАЛЬЧИК.

— Ты уже три раза сказал мой мальчик» в одном предложении. Это рекорд. Даже для тебя.

Юра хотел улыбнуться, не получилось. Андрей пожал плечами и достал телефон. Ему было лень лезть в чужие головы. Там все равно ничего, кроме тараканов и марок. Но вечером все изменилось. Они остались в классе последними. Соня ушла за журналами, Зарина помогала Максимке донести стулья до подсобки. Даша уже полчаса висела на телефоне, разбираясь с отцом, который снова попал в налоговую. Арсалан ушел за чипсами в ларек и, наверное, уже забыл, что школа существует.

Саша умер наконец. Андрей копался в рюкзаке, ища зарядку. Юра сидел за партой, делал вид, что читает учебник.

— Морцин, у тебя есть зарядка для самсунга?

— МОЙ МАЛЬЧИК, у меня айфон.

— Всегда забываю. Ты же у нас принцесса на яблоке.

Юра покраснел. Достал из рюкзака книгу, ту самую, по которой они проходили литературу. Преступление и наказание. Достоевский, блядь. Как символично. Юра открыл книгу, чтобы хоть чем-то занять руки, и из нее что-то выпало. Бумажка. Сложена вчетверо. Такая же, как в капсуле. Такая же пожелтелая, с ровными печатными буквами. Юра замер. Руки снова перестали слушаться. Он развернул. «ТЫ УМРЕШЬ». Те же два слова. Те же два слова, от которых у него остановилось сердце, когда он открывал капсулу. Андрей, который как раз проходил мимо, заметил.

— Что это у тебя?

— Ничего, — Юра быстро сунул бумажку в карман, но Андрей был быстрее.

— Давай сюда, не ссы.

Он выхватил записку из рук Юры, развернул и прочитал. Ты умрешь.

— О, — сказал Андрей. — Классика.

— МОЙ МАЛЬЧИК, это не смешно...

— А я и не смеюсь. Я просто читаю.

Андрей достал из кармана ручку, синюю, колпачок погрызен, и развернул записку обратной стороной. Приложил к парте, прижал пальцем и размашисто написал внизу печатными буквами: НУ Я ЖЕ НЕ ТВОЯ МАМКА.

— Держи, принцесса. Пусть теперь думают, что я тоже угрожаю. Будем бандой.

Он протянул записку обратно. Юра взял. Прочитал дописанное. И не знал, смеяться или плакать.

— МОЙ МАЛЬЧИК, ты не понимаешь. Это серьезно.

— Все серьезно, Морцин. Жизнь серьезная хуйня. А потом ты умираешь. Так что не парься раньше времени.

— МОЙ МАЛЬЧИК, но откуда она взялась? Я не клал ее в книгу.

— Может, положил и забыл. Или кто-то подложил. Или сама прилетела. Всякое бывает.

— Всякое не бывает, — сказал Юра, дрожа.

— Бывает, Морцин. Помнишь, когда Саша упал лицом в торт на дне рождения у Даши? Торт был три яруса, а Саша один. И никто не понял, как он там оказался. Даже Саша.

— Это другое, МОЙ МАЛЬЧИК.

— Все одно, Морцин. Жизнь это хаос. А хаос любит шутить.

Андрей хлопнул его по плечу, подхватил рюкзак и пошел к выходу.

— Пойдем, а то Обеговна закроет нас тут. А мне не нужна слава сторожа. И тебе не нужна.

Юра остался сидеть. Смотрел на записку, на дописанную фразу Андрея. Ну я же не твоя мамка. И почему-то от этого стало чуть легче. Капельку. Настолько, чтобы подняться и пойти следом. Но он не рассказал Андрею про капсулу. Не рассказал, что это уже вторая записка. Не рассказал, что первая была закопана в земле у старого сарая, и он не знает, кто и когда. Не рассказал, что боится. Потому что если рассказать, Андрей начнет защищать. А защищать Андрея не умел никто. Он только показывал средний палец и иногда писал смешные фразы на чужих угрозах. И этого было достаточно. Почти. Юра сложил записку, засунул ее в блокнот, рядом с капсулой. Пошел за Андреем. В коридор. К выходу. К дождю, который начинался за окном. Пивуня ждал его дома. Пивуня не писал угроз. Пивуня просто тыкался носом, когда Юре было страшно.

Третий день после субботника. Юра уже привык проверять все, рюкзак, карманы, пенал, ботинки. Он заглядывал под парту перед каждым уроком, шарил в куртке на переменах, перетряхивал блокнот по вечерам. Пивуня смотрел на него с подушки и думал: Ты ебанулся, хозяин. Но Пивуея не умел говорить, поэтому просто тыкался носом в ладонь и засыпал обратно. В школе все было как обычно. Арсалан жрал чипсы, Даша жаловалась на жизнь, Саша упал трижды за первую перемену, Витя с коляски орал какую-то хуйню э-хе-хе. Ксения Олеговна провела урок, на котором никто ничего не понял, но все сделали вид, что поняли. Жизнь текла своим чередом. Только для Юры она текла в замедленной съемке, как в фильме ужасов, где монстр еще не вышел из шкафа, но ручка уже дергается. После обеда, на большой перемене, Юра остался в классе один. Соня ушла пить таблетки, Зарина спорила с Максимкой про пельмени, Андрей куда-то запропастился. Юра решил разобрать рюкзак. Просто так, чтобы занять руки. Вытащил тетради, пенал, дневник.

На дне рюкзака, между учебником по биологии и старой пачкой чипсов (видимо, Арсалан засунул, когда никто не видел), лежала бумажка. Сложена вчетверо. Пожелтелая. Знакомая до дрожи. Юра выдохнул. Развернул. «СКАЖИ МНЕ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ? ЦАРСТВО МЕРТВЫХ И ТЕНЕЙ». Он смотрел на эти слова целую вечность. Или минуту. Или секунду. Время перестало существовать. В голове зашумело, не голос, а просто шум, как будто кто-то включил радио между станциями. Пальцы задрожали, бумажка выпала из рук и упала на пол. Юра нагнулся, чтобы поднять, и увидел чьи-то ноги.

— О, — сказал голос сверху. — Ты нашел.

Юра поднял голову. Над ним стоял Шахром. С арбузом. Арбуз был зеленый, с темными полосками, но не везде. Может, это была дыня. Может, просто мяч. Никто не знает.

— Шахром, МОЙ МАЛЬЧИК? — Юра вскочил, ударившись головой о парту. — Откуда ты? Тебя же не было, МОЙ МАЛЬЧИК! Я был один!

— Я всегда есть, — сказал Шахром. — Просто меня не видно. Как негра вашего в темноте. Темно, арбуз не видно. А я не арбуз. Я Шахром.

Юра отступил на шаг. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты что, МОЙ МАЛЬЧИК, здесь делаешь?

— Пришел посмотреть, как ты себя ведешь. Ты плохо себя ведешь. — Шахром указал на бумажку на полу. — Ты нашел. Я знал, что ты найдешь. Они всегда находят.

— Кто они?

— Те, кто ищет.

Шахром шагнул вперед. Юра шагнул назад. Между ними был учебник по русскому, раскрытый на середине. Преступление и наказание. Достоевский, блядь. Символизм умирает от газа в углу.

— Отдай записку, — сказал Шахром, даже не глядя на нее.

— Зачем она, МОЙ МАЛЬЧИК, тебе?

— Не мне. Себе. Ты ее отдашь себе. Но сначала я на нее посмотрю. Я умею читать. Меня научили. В Узбекистане хорошие школы, просто никто не знает.

Юра не двигался. Шахром вздохнул, как взрослый, уставший от глупых детей, и сам нагнулся за бумажкой. Взял ее, посмотрел на строчки, кивнул.

— Царство мертвых и теней. Это не про школу. Это про то, что будет. Начало конца, это всегда начало. Конец приходит потом. Сначала начало. Так устроен мир. И арбузы тоже.

— Что ты несешь? — почти закричал Юра.

— Правду. Ты боишься правды. Я знаю. Все боятся. Я тоже боюсь. Арбузов боюсь. Раньше не боялся, а теперь да. Один испортился, и я его съел, и меня тошнило три дня. Я думал, умру. Не умер, к сожалению. Но с тех пор арбузы меня боятся. Я их ем. Это странная связь. Не думай об этом.

Юра был в полном замешательстве. Он знал, что Шахром всегда странный, но сейчас странность перешла в какую-то новую фазу. Как будто Шахром знал больше, чем должен знать. Как будто Шахром тоже получал записки. Или сам их писал.

— Откуда ты, МОЙ МАЛЬЧИК, знаешь про царство мертвых? — спросил Юра, выдавливая из себя слова. Шахром посмотрел на него, потом на записку, потом в окно.

— Каждую ночь я вижу сон. В этом сне я иду по полю. Вокруг арбузы, огромные как мама Нолана. Они зеленые, спелые, хорошие. А потом из-под земли вылезает тень. Без лица. Она говорит: Скажи мне, что это такое. Я молчу. Тогда она повторяет: Царство мертвых и теней. Я все равно молчу. Потом просыпаюсь.

Юра побледнел.

— Тебе тоже снится?

— Не мне, — Шахром покачал головой. — Тебе. Я просто смотрю твои сны. Со стороны. Как кино. Интересное кино. Мало стрельбы, но много драмы. Мне нравится.

Юра не выдержал. Страх выплеснулся наружу, как кипяток из чайника. Он схватил записку из рук Шахрома, отступил еще на шаг и заорал. Заорал так, что стекла в окнах завибрировали. Вскрикнул по-девчачьи, высоко, тонко, с надрывом, как будто его режут в дешевом хорроре. Ну, база Юры, он же девка ебаная.

— ААААА, МОЙ МАЛЬЧИИИИК!

Шахром не ожидал такого. Он сделал шаг вперед и просто зажал Юре рот рукой. Пыльной, с запахом арбузной корки и чужой жизни.

— Тише, — прошептал Шахром. — Не кричи. Ты же не девушка. Ты главный... Ладно, второстепенный герой. Герои не кричат. Они идут вперед и умирают в конце. Или не умирают, умирают обычно главные герои. Но кричать не надо. Юра дrрнулся. Шахром тоже дернулся. Они оба потеряли равновесие. И полетели. Прямо на окно. Стекло треснуло. Не выдержало. Одно из старых, еще советских, с пузырьками внутри.

Шахром и Юра рухнули на пол, засыпанные мелкими осколками. К сожалению, никто не порезался. К счастью, умерла моя надежда. Потому что если бы кто-то умер, это была бы совсем другая история. Юра лежал на спине, смотрел в потолок и не мог дышать. Шахром лежал рядом, на боку, держался за арбуз. Арбуз не пострадал. Арбуз был крепче их двоих.

— Дурак, — сказал Шахром, садясь. — Зачем кричать? Я же не кусаюсь.

— Ты... МОЙ МАЛЬЧИК, ты закрыл мне рот... — прохрипел Юра.

— А ты закричал. Это справедливость. Я бы сказал око за око, но у меня нет второго арбуза и второй дырки в заднице.

Стекло хрустело под ногами. Юра сел, отряхнул волосы от осколков, проверил, не течет ли кровь. Не текла. Повезло. Или не повезло. Смерть от осколка была бы слишком простой и понятной. А эта игра, капсулы, записки, сорок дней, она была сложной и непонятной. Как Достоевский. Как дружба с Андреем. Как любовь, которую не называешь вслух.

— Мы разбили, МОЙ МАЛЬЧИК, окно, — сказал Юра, глядя на пустой проем.

— Мы его спасли, — ответил Шахром. — Оно было старое. Ему все равно скоро менять. Мы просто ускорили прогресс.

— Нас убьют.

— Не убьют. Я скажу, что это ты. Один. А Максимка случайно проходил мимо и упал.

— Зачем...

Шахром посмотрел на него. Глаза у него были черными. Или карими. Или никакими. В этом свете не разобрать.

— Потому что у тебя мало времени. Сорок дней. А ты потратил уже... сколько?

— Три, МОЙ МАЛЬЧИК.

— Три. Плохо. Надо быстрее. А я буду тормозить, если меня выгонят из школы. Так что окно разбил ты. Максимка просто лежал рядом. Договорились?

Юра молчал. В этот момент Шахром замер. Посмотрел в окно, туда, где вместо стекла теперь был только холодный апрельский ветер. Юра проследил за его взглядом. Во дворе школы, прямо у входа, стояла черная машина. Без номеров. С включенными фарами. Такая же, как у дома в ночь после субботника. Из машины вылезла бабка. Она подошла ближе, подняла голову, и Юра узнал лицо. Учительница русского языка. Та самая, которая ставила им двойки за почерк. Которая называла Арсалана надеждой школы с таким лицом, будто надежда уже умерла.

— Это... МОЙ МАЛЬЧИК — начал Юра, но не договорил.

Шахром зажал ему рот снова. На этот раз тихо, без паники.

— Нет, это бабка. Андрей не косплеит бабок. — прошептал он. — Смотри.

Юра смотрел. Учительница русского языка открыла заднюю дверцу черной машины и села внутрь. Дверца захлопнулась. Машина постояла еще несколько секунд, потом развернулась и медленно уехала за угол школы. Номеров не было. Следов не осталось. Только рассыпанная листва, осколки стекла и два мальчика на полу. Шахром убрал руку.

— Ну, — сказал он. — Теперь ты видел. Я пойду.

— Постой... МОЙ МАЛЬЧИК, Шахром... откуда ты знаешь, МОЙ МАЛЬЧИК, про сорок дней? Я тебе не говорил.

Шахром остановился на пороге. Обернулся. Посмотрел на Юру, потом на небо, потом на арбуз, потом снова на Юру.

— У нас в Узбекистане, когда человеку остается мало времени, арбуз меняет цвет. Становится белым. Не ешь белые арбузы. — Он сделал паузу. — Твой арбуз еще зеленый. Но уже с белыми полосками. Подумай об этом.

И вышел. Оставил Юру одного посреди битого стекла, бумажки с надписью начало конца и черной учительницы, которая уехала на машине без номеров в неизвестном направлении. Юра сидел на полу и смотрел на пустой проем окна. Ветер дул прямо в лицо. И этот ветер пах не весной. Он пах концом.