В.Р. ответ 1.

Какие отношения с австрийским художником? Он вам друг, семья или лидер,которому надо безоговорочно подчиняться? 

Вы записали скоро прошлый ответ, оглядели свой блокнот и перечень вопросов, постучали ручкой по корешку и задали следующий:

- Герр Рейх, какие отношения связывают Вас с нашим Фюрером? - Вы подняли любопытные глаза. 

Мужчина напротив откинулся в кресле, задумчиво посмотрел в потолок, на его лице отражался странный спектр эмоций: от смятения, явного смущения вопросом и выученного в партии благоговения перед личностью. 

- Фюрер.. - он наклонился вперёд, сложил руки на столе домиком, Хугин заворчал и уселся удобнее. - Он был для «Сиротки», прибившейся к партии на заре её существования, проводником. Он обучил меня многому, что знаю я сам. Но он всегда был на недосягаемой высоте своего мифа, и каждая встреча, урок были знаменательным событием. Фюрер - очень занятой человек, на меня было не так много времени. Тогда я чаще проводил время с другими.

Рейх ещё раз тщательно протёр столик тряпочкой из ящичка с замочком, внимательно смотря за своими же движениями. Он не курил, а руки занять надо, видимо. 

- Я не был расстроен. Во мне нет места человеческой наивной тоске. Даже будучи учеником, я не требовал сию минуту внимания. Мне оно не нужно. Наблюдая, можно порой узнать гораздо больше, чем когда это самое разжёвывают. Я выглядел тогда как ребёнок. Но никогда не был им, со мной обращались как со взрослым, и я благодарен за это партии и Фюреру. 

Германец глянул в окно, будто и на него упала тень хмурого неба. 

- Чем я становился старше, тем больше Фюрер предавал часть обязанностей, учил управлению, чтобы я был подготовлен. Когда отлучался — я за главного. Сейчас же мы всегда находим общий язык. Он — основополагающее ядро партии. Я — её лицо. Он больше с людьми, больше во внимании, тогда как я управляю своими делами, исполняю свои обязанности из тени. Выступаю, конечно, но на особенно важных мероприятиях. Люди любят видеть таких же людей, я же привлекательный и далёкий красивый миф. Адольф это прекрасно понимает, посему для всех я исполняю роль символа, но работа кипит под его руководством. Наверное, я единственный, кто может как-то попробовать оспорить его решение, если ссылаюсь на собственные ощущения, как страны. Он знает, что я всё-таки не простой и далеко не человек, и поэтому... Порой слушает.

Мужчина снова повернулся к корреспонденту и улыбнулся своей неприятной натянутой неживой улыбкой

- Уж не думайте, что внутри идёт какая-то война. Все желают лучшего Нашей Великой Империи, но каждый видит свой метод. Мы поступаем мудро, не распыляясь и не погрязая в споры без действий. И все помогают в меру своих возможностей, как подобает гениальному механизму власти. 

Его пальцы почти нервно уже которую минуту теребили карандаш, пытаясь поставить его ровно на ребро параллельно ручке и листу бумаги. Какая-то невысказанная темнота пугающей пропасти давнего укола его интеллектуальной гибкости горела в этих холодных глазах.

В них отражался давний-давний день, когда он выглядел лет на восемь, а партия гремела спорами Йозефа Пауля Геббельса и Адольфа. Те дни были похожи на ежедневную битву, и до поры до времени Йозеф держал позиции. В этом помещении пахло сигаретами, потом тел, спертым воздухом, дешёвым пивом и шнапсом и где-то обязательно раздавался смех Геринга.

На пыльных обшарпанных стенах отражались две главные тени: наступательная и безжалостная, рука которой рубила воздух и будто бы безжизненно стоящая в углу.

- Восток — это болезнь! - гремел голос голубоглазого, не оставляя пространства для опровержения. - Твоя патологическая любовь к России должна быть выжжена раз и навсегда! Я не буду повторять свои тезисы ещё раз для особо одарённых! Мы говорим понятиями, короткими фразами, которые бьют в цель, а ты расплываешься! Нельзя! С такими словами иди к коммунистам, демократам, социалистам, но не к нам!

Сухая тонкая фигурка Геббельса стояла одиноко в этом споре, он поджал губы, выпрямился, хоть и больная нога адски болела от напряжения, боль отдавала аж в висок и простреливала всё тело, заставляла кусать тонкие губы. Он боялся смотреть в бесконечные впадины глаз, смотрел на кровавую повязку, на своё жалкое отражение на пивной пустой бутылке. Капелька пота от напряжения скатилась по его виску. «Если я отвечу, я потеряю путь сюда. Не отвечу — потеряю путь к себе». Интеллектуал открыл было рот, вдохнул рвано воздух грудью, его дыхание в принципе было сбито и оттого кружилась голова, как его за полу пиджака дёрнул белокурый мальчуган со стальными глазами взрослого. Именно он привёл маленького Рейха сюда, потому что... Нужно начать издалека. Будущий рейхсминистр очень эмоциональный человек. И очень жадный до одобрения, всюду ищущий признания. А когда мальчик похлопал в ладоши с очень серьёзным личиком, когда он вслух рассуждал о новой своей статье в переулочке, то был очень тронут. Привёл его потому, что мальчик был единственный, кто понимал. Как бы не было странно, и как бы мужчина сам не смеялся с абсурдности, блондин если открывал рот, то рассуждал довольно неплохо: «Эту силу можно направить... Так или иначе, их больше... Белогвардейцы...».

Ну вот, воцарилась тишина в партийном зале, Йозеф непонимающе смотрел на юнца с почти меланхоличным прощанием, а тот отрицательно замотал головой, убивая мысль о разлуке. Выдал одну мысль, которая изменила, может быть, ход истории:

- Всё равно ты так или иначе будешь работать на Фюрера. Дело в том, когда и с каким желанием. 

Геббельс сдался простой мысли. Будущий Рейх видел дальше. А Йозефу надо было, чтобы кто-то разрешил поддаться простоте, променять сложность на утилитарность. Потому что другого в этом мире не было. Потому что иначе не выжить. Потому что иначе задавят или принудят служить. Потому что других сложных нет. Рейхсминистру повезло, правда, найти таковой образец в собственном творении, но их многогранное понимание не было никому нужно. Особенно Адольфу. 

Рейх понимал, что они проиграли свою битву за оттенки в чёрно-белом мире, и знал, что они проиграют. Но интеллектуал рядом хотя бы давал надежду, что в мире пустых голов с отрывочными фразами лозунгов есть тот, кто может мыслить шире. И он тогда, будучи маленьким белокурым пареньком, поклялся себе сохранить это, хотя бы для себя. Возможно, он заставил подчиниться Гитлеру только для того, чтобы оставить Геббельса рядом с собой, представляя, на что он будет способен в будущем. 

И просто для удовлетворения собственного незамутнённого ультимативностью Адольфа мозга, чтобы, когда вырастет, было с кем говорить. Понять тут нельзя, кто кого привёл, кто кого оставил и кто кого выучил, а, важнее..

Кто кому был нужен в итоге.