ВОСПОМИНАНИЯ О НАСТОЯЩЕМ

Поутру завариваю себе не ставший уже привычным собственноручно собранный под Петергофом кипрей 3-х дневной ферментации, а чёрный чай с мятой и смородиной. Так, по крайней мере, пишут на его упаковке. Тешу себя мыслью, что, наверное, условные «они» долго выращивали кусты смородины, потом бережно обрывали девственные майские листики, с любовью сушили, дожидаясь июля, когда мощно цветущая садовая мята разразится по-летнему гордым и освежающим запахом, зовущим в далёкое беззаботное детство с привкусом пьянящей свободы летних каникул, семейных походов и ожидания чего-то ещё несбывшегося, но такого трепетно близкого! И всё это – вот в этом пакетике чая, который я, ополаскивая кружку кипятком, дабы заварился чаёк строго по законам физики и не отдавая лишнее тепло стенкам кружки, решил породить для себя солнечным утром.

Обмануться, конечно, не удалось: с возрастом пришло немного мудрости, а с ней и понимание, что все красивые декларации про «бережно собранные майские листики – и всё для вас», – просто красивые декларации. Чтоб лучше продавалось.

Откуда-то изнутри нахлынувшая волна беспросветного разочарования принесла нечасто появляющееся понимание того, как же хочется НАСТОЯЩЕГО! Чтобы, стоя вот с этой кружкой чая с химикатами, прикрыть глаза на секунду, погружая во тьму небытия всё окружающее – и открыть глаза на совершенно другом краю бытия, когда НАСТОЯЩЕЕ ещё вовсю полыхало в жизни каждого школьника, подростка и взрослого. Бабушкин сад. Точнее, участок поодаль от дома, километрах в пяти: коллективные сады их называли тогда. Папа сильной рукой аккуратно рвёт мяту, чтобы не повредить корней и, неся охапку благоухающей хором пьянящих июльских запахов травы, кладёт её на развёрнутую пожелтевшую газету около самодельной уличной печки с кипящим на ней котелком. «Чай будем заваривать», – лаконично сообщает он, скрываясь на минуту в деревянном дачном уютном домике. Я ем из ладони сорванную с грядки клубнику, по детской традиции, конечно, не мытую. Папа выносит горстку прошлогоднего, загодя засушенного котовника и чабреца, всё ещё скудно отдающих свой почти забытый аромат. Разминает в руке чабрец и подносит к моему носу. «Смотри, какой запах!» – как-то загадочно говорит он, подкидывая сухие травы в котелок. Ансамбль смешивающихся в кипящем котелке ароматов захватывает детское внимание, унося меня в воспоминания прошлогодних летних каникул, когда мы с отцом в заповеднике, где царил папин старый знакомый лесник, по-совместительству народный целитель и экстрасенс, как модно было тогда именоваться, собирали этот лаконично пахнущий котовник и опьяняющий обонятельные рецепторы чабрец. Некошенные травы выше моей детской головы, нежно хлещущие детское лицо, расползающееся в улыбке от невероятного восторга красоты этой первозданной первобытности, почти не трогаемой человеком, сон-трава, изредка попадающаяся под ногами и оклики лесника, чтобы «не вытаптывали тут».

Трепетные моменты захватили меня, подарив несколько минут освежающих детских воспоминаний о НАСТОЯЩЕМ. Кто им тогда дорожил? Кто знал, что уйдут они вскоре насовсем? Поднятое с земли благоухающее райскими садами яблоко с неизвестным ныне названием «белый налив», поедаемое детьми без всякой «санобработки». Игры "двор на двор" в футбол и "казаки-разбойники",походы с гитарой, ночными откровениями у костра, подорожник у каждого дома, бабушкины помидоры с белеющим сахарным разломом посередине.

А ещё – остатки каких-то идеалов, по большей части из прочитанных книг. Вера в светлое.В победу добра и знания. В человеческую совесть. В то НАСТОЯЩЕЕ, что так цинично перечёркивает небрежно подёргиваемый мною чайный пакетик с ароматизаторами, красиво поданный каким-то неизвестным маркетологом как «натуральные травы для вашего утреннего чаепития».

Рука потянулась к телефону. «Надо позвонить папе!» – решил я. НАСТОЯЩЕМУ всё-таки быть этим утром...