ВОДА

20 лет назад я ходил в школу. Я исправно делал домашние задания, но регулярно пропускал занятия по плаванию. Вообще-то воду я любил. Вода - моя любимая стихия. Но так было не всегда. Мои отношения с ней начались со страха.

Мы жили в военном городке. За нашим домом начинался лес. Хотя по правде: сначала болото, а только потом лес. А там, дальше - озеро Михайловское. Из названия может показаться, что дело происходило в Пушкинских местах. Но то озеро спряталось в Тверских лесах недалеко от границы с Новгородской областью. Кроме Михайловского в наших краях было достаточно озер. Хотя болот все-таки больше. Видимо, отсюда происходит и название города, где я родился: ЗАТО (закрытое административно-территориальное образование) Озерный. Хотя в паспорте в графе «место рождения» указано Бологое-4. Все равно что ваш Арзамас-16. Закрытый городок с КПП и автоматчиками на въезде. И бетонным забором в ста метрах от КПП с огромной дырой, через которую могли при желании пролезть не только вражеские диверсанты, но и все их близкие и дальние родственники.

Михайловское - большое, красивое озеро. Не зря на его берегу в какой-то момент артист Валерий Золотухин построит из бревен киногородок. Подобие средневековой деревни, только с верстовым столбом, гордо сообщавшим, сколько километров отсюда до Москвы, Санкт-Петербурга, Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. Киногородок загнется даже быстрее, чем Золотухин сгорит от рака. Но все это было сильно позже описываемых событий, когда я переехал в Москву и решил, что Озерный с его болотами меня больше не касается. Я заблуждался, разумеется. Как ошибался на счет себя каждый день, что живу на свете.

Михайловское - спокойное озеро, но его миролюбивость обманчива. Из-за подземных течений каждое лето здесь кто-то обязательно тонул. Я боялся воды не поэтому. Эта холодная, чистая, плоская масса слишком отличалась от твердой земли. Я не мог ее контролировать. И, что гораздо страшнее, не мог контролировать в ней себя. Родители спросили, хочу ли я сделать что-то со своим страхом? Научиться плавать? Я согласился и так оказался в секции по плаванию.

Я попал туда то ли во втором, то ли в третьем классе, то есть на год-два позже сверстников. Я барахтался в лягушатнике с детским садом, когда они уже выполняли упражнения на соседней дорожке и плавали на глубину. Наш тренер Наталья Петровна была бывшей профессиональной спортсменкой с суровым характером. Помню, какое впечатление в детстве производили ее рассказы о том, как она закаляла собственного сына. Регулярно оставляя того в коляске на балконе на несколько часов зимой в сильный мороз.

Детей учат плавать с помощью доски из пенопласта. Либо широкой и плоской: за нее хватаешься руками и молотишь одними ногами по воде. Либо поменьше, которую надо зажимать между ног и размахивать уже руками. Позже все эти снаряды пригодятся в обычной тренировке. Тогда же они были средством спасения, маленьким плотом, который не позволит уйти на дно. Тренер идет рядом с тобой по бортику, держа в руках длинный металлический шест, склоняющийся над водой, как удочка. Или плакучая ива. Этот шест для тебя - ориентир, морковка, Танталовый виноград, за которым надо тянуться. И одновременно - возможность ухватиться, если что-то пошло не так.

Я помню, как впервые самостоятельно поплыл за шестом. Эйфория от победы затмила тупую боль от ударов со всей дури о кафельную плитку. Я плыл так близко к бортику, что постоянно задевал стену костяшками пальцев. Но ни разу не ухватился за нее, доплыл до конца. «Карцев, ну наконец-то родил!» - сопроводила мой триумф саркастичным комментарием Наталья Петровна.

Вода в один момент поменяла свойство. Плотность. Структуру. Стоило избавиться от страха, и она начала себя вести как старый знакомый. Старший товарищ. Заботливый наставник. Лучший друг. В том, как она обволакивает тебя. Расходится волнами. Принимает тебя любым. В этом было счастье и какая-то новая, ранее недоступная свобода. Плавание было единственным легальным способом на полтора часа отключиться от внешнего мира. Пока ты в воде, больше ничего не существует. Ты не видишь, не слышишь других людей. Только и делай, что считай бассейны, дыши на три счета и экономь силы.

Никто не ждал от нас олимпийских медалей, но Наталья Петровна дала нам главное - дисциплину. Дисциплина превращалась в справедливость. А справедливость рождала некое подобие братства. Оставалась легкая дедовщина со стороны пловцов постарше. Но за все годы я помню только один явный конфликт, когда парня из нашей группы довели до слез словами и шлепками по корпусу мокрым полотенцем. Как помню молчание остальных. Мы просто смотрели, как это происходит и ждали, когда все закончится. Впрочем, продолжалось это недолго и не повторилось в будущем. В остальном спортшкола была местом силы. У меня не очень складывались отношения с одноклассниками, потому что я был умник и выскочка, а на плавании я был такой же, как все. Здесь, среди пловцов, ты и сам был как рыба в воде. Мы вместе тренировались, вместе ездили на соревнования, вместе подглядывали в замочную скважину за полуголыми девчонками во время плановой диспансеризации.

И все-таки спорт - это место, где одни априори лучше, чем другие. Просто кто-то приплывает первым, а кто-то вторым. И в определенный момент это начало становиться для меня проблемой. Моей дисциплиной было плавание на спине. Таких, как я, в нашей секции был всего один парень - Саша Толстихин. На спине мы плавали быстрее других, показывая примерно одинаковое время. Но время Саши всегда было чуть лучше моего. Этого хватало, чтобы отбираться на соревнования и даже получать медали за призовые места. Этого не хватало, чтобы выигрывать. А раз так, то зачем тратить время и силы?

Я стал прогуливать тренировки, приходя вместо пяти - четыре, три, два раза в неделю. А то и вовсе появляться только по субботам. В день, когда проходит курсовка - официальные заплывы на время, где можно выполнить (или просто побарахтаться) спортивный разряд, а после как следует погреться в сауне. Разгоряченным с разбегу прыгнуть бомбочкой в бассейн. Наталья Петровна первое время спрашивала, где я пропадаю, а потом махнула на меня рукой.

Чемпионами стать нам по-прежнему не светило, а в мире к тому времени появилось столько всего интересного: от компьютера с модемным интернетом, до пива в жестяных банках. Я продолжал врать родителям, что хожу в бассейн, а сам закрывался в ванной, сперва мочил плавки и полотенце под краном, а потом демонстративно вывешивал сушить на батарее. Удивительно, как родители не распознавали обман. Резкий запах хлорки от волос после тренировки в бассейне невозможно спутать ни с чем. Как не скрыть раздражение покрасневших глаз.

Чаще всего я проводил время, предназначенное для тренировки, у Саши Толстихина. Он к тому времени прогуливал занятия едва ли не чаще, чем я. Отец Саши работал хирургом в единственной больнице в городе и постоянно был на дежурстве. Старший брат (тоже пловец) занимался своими делами, тусовался со взрослыми и стебал нас, а особенно Сашу, по любому поводу. Дома постоянно была его мама, которую совсем не волновали прогулы сына. Зато ее очень радовало, когда я приходил в гости. Мы пили чай, смотрели футбол, играли в приставку, балдели и не собирались становиться взрослыми.

Одним из главных развлечений в бассейне было постараться проплыть как можно дольше на одном дыхании. Один бассейн, два, три. Другая разновидность этой забавы - нырнуть на глубину и замереть. Однажды я пришел на тренировку с не до конца вылеченным насморком. Насморк у меня хронический - последствия походов домой по морозу минус двадцать с не до конца высушенной головой. Мокрая голова - это примерно такая же молодецкая удаль, как прогуливание занятий. К определенному возрасту нужно попытаться нарушить так много правил, сколько позволяет окружение и смелость. Все это приносит кратковременную радость - и бесконечное сожаление об упущенных возможностях после. Нырнув с насморком на глубину, я почувствовал острую боль в ушах будто от удара музыкальными тарелками по голове. В глазах потемнело, а я быстро вынырнул на поверхность, пытаясь отдышаться. От резкого перепада давления я на время почти полностью лишился слуха.

11 сентября 2001 года я так же, как и всегда, зашел к Саше, спросить, идем мы сегодня на тренировку или придумаем что-то поинтереснее. В комнате работал телевизор, по телевизору показывали, как самолет врезается в небоскреб. На этом старом телевизоре, с полосами поперек экрана от плохого сигнала, все выглядело, как в кино. Так эта атака выглядит до сих пор - даже на самых последних мониторах с разрешением ультра HD. Но по сравнению с нашим городком с его шестью улицами, состоящими из домов не выше пятого этажа, все, что можно было увидеть по телевизору, казалось выдумкой. Сказкой. Помню возбуждение, которое меня накрыло от этого зрелища. Что-то вроде эйфории от осознания, что я впервые оттолкнул дощечку и самостоятельно поплыл на глубину.

Мне было 13 лет, в этом возрасте вряд ли можно ожидать от подростка сильной сопричастности. Может, сказывалась жизнь в месте, где самое громкое событие - дискотека по субботам или шоу «Городок» по телевизору. А может, я просто так устроен. Но с того момента и до сих пор я так и не научился воспринимать массовую трагедию, как свою. Боль отдельного человека меня всегда занимала гораздо больше. Особенно, если это моя собственная боль. Вот почему самое важное для меня свидетельство о том дне - эссе Джонатана Франзена «I Just Call To Say I Love You». Самому теракту там посвящена пара абзацев, зато остальной текст - самое тонкое и разящее описание взаимоотношений отца, матери и сына, что я читал в жизни. А тогда мы досмотрели новости, я помочил в ванной у Саши плавки, полотенце и пришел домой. Больше о том дне мне вспомнить нечего.

Школа скоро закончилась. Саша пошел служить в армию. Что с ним случилось дальше, не знаю. Из тех, с кем я ходил на плавание и кого считал своими друзьями (а то и единственным и лучшим другом), в моей жизни никого не осталось. Впервые в Америке, которую я знал только из телевизора, фильмов и книг, я оказался в феврале 2015 года. Я как журналист сопровождал съемочную группу фильма «Левиафан» на церемонии «Оскар». Фильм Звягинцева проиграл, но полученных впечатлений хватило на то, чтобы наполнить себя энергией и надеждой до отвала. Я видел, мир - открыт. И все - возможно. Я снова почувствовал хорошо знакомую эйфорию. Вернулся домой, распираемый верой в родину. Помню, как жить хотелось и работа спорилась. Как и помню вечер, когда пришел после долгого рабочего дня, сел ужинать, включил телевизор и узнал, что убили Бориса Немцова.

В моей жизни и раньше бывали моменты, когда я переоценивал свои силы. Позволял себе больше панибратства в отношениях с водой, чем следовало. Как-то мы отдыхали с родителями на море. Рядом с берегом была небольшая отмель, о которую спотыкались волны, пенились и, ворчливо шипя, расползались до берега. Волны совсем не выглядели опасными. По отмели ползали маленькие крабы. Я хотел достать себе одного из них. Вода была прозрачная, несмотря на прибой, поэтому крабики казались ближе, чем они есть на самом деле. Нырнув до дна и поздоровавшись с его обитателями, я начал всплывать. Но только я подбирался к поверхности, как сверху меня накрывала волна. Та самая, которая поднималась от удара об отмель. Я снова начинал грести, почти добирался до верха, и снова накрывала волна. Воздух заканчивался, я начинал паниковать, принимаясь грести что есть мочи. Волна накрывала снова и снова, отталкивая меня на глубину. Наконец, выбравшись на поверхность и вдохнув полной грудью, я изо всех сил припустил к берегу. С тех пор я никогда не плаваю в неспокойном море. Но на наши отношения с водой тот случай никак не повлиял. А вот после нырка с насморком на глубину мы точно перестали быть лучшими друзьями. Из плавания ушло самое главное - свобода. Я больше не могу плавать без затычек. Иначе вода забивается по самые барабанные перепонки и с огромным трудом выливается обратно по капле несколько дней.

Вместо с бассейном я потерял то место, где можно остаться наедине с собой. Даже если вокруг куча людей. Я пробовал несколько раз вернуться к воде. Но что-то надорвалось. Я по-прежнему тоскую по воде, но стоит мне оказаться в бассейне, как через двадцать-тридцать минут выбираюсь на бортик. Ушла легкость, беззаботность, а с ней и смысл. Есть мнение, что террористы 11 сентября победили. Навсегда изменили наш образ жизни. Снять ботинки, снять верхнюю одежду, снять ремень, пройти металлоискатель, одеть ботинки, одеть верхнюю одежду, одеть ремень. Пройти индивидуальный осмотр. Западная цивилизация словно лишилась детства и шагнула в новую, суровую, как Наталья Петровна, взрослую жизнь. Как лишалась детства до этого во время Второй и Первой Мировой Войны. Как лишалась детства каждое столетие с момента основания и по сей день.

Что касается моего детства, то я не помню ни как оно началось, ни как закончилось, ни было ли вообще. Помню разве, что мог проплыть несколько бассейнов без дыхания, как мы веселились на соревнованиях, прыгали с разбега в бассейн, а взрывы башен по телевизору вызывали восторг, сравнимый с подсмотренной голой грудью одноклассницы или голом любимой команды в финале Лиги Чемпионов. Помню, что в какие-то моменты так распирало от полноты жизни, что эйфория заглушала боль, задвигала страх.

Но так, чтобы ничего не болело и все было хорошо - нет, не помню.