ВАРВАРА ШМЫКОВА

— Варя, спасибо, что согласилась на разговор. Тема детских книг тебе не безразлична?

—  Совсем не безразлична. У меня дома два ребёнка, и тема книг очень важна. У Луки библиотека больше, чем у нас: детские книжки с картинками, современная литература и классика — Заходер, Сутеев, Чуковский.

У Корнея библиотека уже взрослее. Но с ним пока сложно договориться, чтобы он начал читать большие книги. Он любит комиксы, читает «Ариоль», «One Piece». Я пытаюсь находить книги, которые будут созвучны его настроению и любимым темам. Но иногда не угадываю.

Недавно зашла в книжный с русскими книгами в Берлине. Думаю: куплю ему детские биографии футболистов — про Месси, Роналду. Интересный формат: не просто текст, а с историями, фотографиями с матчей, иллюстрациями. Купила, была уверена, что попаду в точку. В итоге Корней сказал, что больше не любит футбол. У него всё так резко меняется — никогда не угадаешь.

—  А ты сама в детстве любила читать? Как это было устроено в вашей семье?

—  У меня строгая мама, и разговор насчёт книжек был короткий: не прочитаешь — гулять не пойдёшь. Такие у нас были манипуляции.

Приходилось читать — гулять-то хочется всегда. Большую часть книг, которые мама мне тогда давала, я прочитала наискосок и ничего не помню. Это очень плохо — ничего не отложилось.

С Корнеем я хочу по-другому. Пытаюсь показать разными способами, что книжки — это классно. Без насилия.

Но пока сталкиваюсь с тем, что вроде дала книгу, вроде он взял, вроде договорились, вроде даже интересно. А потом спрашиваю: перескажи, про что. Буквально через десять минут после того, как прочитал. — Не помню, не знаю, не буду.

—  Но какие-то книги из детства ты всё-таки запомнила?

—  Вот сейчас вспомнила одну — это интересно. Мама заставила прочитать «Четвёртую высоту» Елены Ильиной. Биографическая повесть о Гуле Королёвой, героине Великой Отечественной войны — от детства до трагической гибели.

Эту книжку я помню очень хорошо. Прочитала не по собственному желанию, но была восхищена этой девушкой, её подвигом и всем этим страшным военным контекстом. Не уверена, что мне стоило это читать — мне было лет десять-двенадцать. Чуть рановато, мне кажется.

Хотя, может, оттуда у меня и есть этот образ сильной девушки, которая, несмотря ни на что, продолжает жить и совершать геройские поступки.

Ещё помню «Тимур и его команда» — советская детская литература, одобренная мамой. И «Вечера на хуторе близ Диканьки» — это отдельная история.

Мы были на даче со старшим братом, далеко от Москвы, почти три месяца. Я сидела одна в деревне — ну, с бабушкой, конечно — и читала Гоголя. Эта книжка меня так поразила, испугала, восхитила и заинтриговала. Мне было по-настоящему страшно — как будто всё происходит со мной. Страшно выглядывать в окна, казалось, что я сама в Диканьке и вот-вот постучат и сунут в окно свиную голову. Но это было здорово.

Я вообще человек очень эмоциональный. Когда перечитывала «Преступление и наказание» Достоевского уже по собственному желанию, помню, как ехала в метро и рыдала навзрыд — ничто не могло меня остановить.

Книги и литература — это какое-то соединение с самим собой, с миром своих иллюзий, фантазий, вопросов и ответов. У меня сейчас, к сожалению, совсем нет на это времени — поэтому меня так триггерят вопросы про книжки. Говоря про детские книги, мы не можем обойти моё нынешнее положение. Мне всегда немного неловко: я совсем не успеваю читать ничего, кроме пьес и сценариев. И очень скучаю.

—  Желаю, чтобы это время находилось. Скажи, почему тебе важно, чтобы твои дети читали?

—  Во-первых, у Корнея нет занятий русским языком. Всё, что у него есть из русского, — это общение с нами, с другими русскоязычными ребятами и огромный мир русской литературы. Сказки, Чуковский, Пушкин, Салтыков-Щедрин — всё, через что прошла я, может быть, постарше, но осознанно и с любовью. Это мой ДНК, и он должен передаваться по наследству.

Это часть культуры нашей семьи, огромный фундамент для детской фантазии, для формирования живой и богатой речи.

— Как ты выбираешь книги детям? Что для тебя хорошая детская книга?

— Я подписана на детских психологов, читаю блогеров — вроде твоего канала, — которые рассказывают про детскую литературу.

Благодаря учёбе в Школе-студии МХАТ я научилась разбираться в литературе. В детской книге для меня важна иллюстрация: я могу не купить книжку, если она нарисована небрежно. И, конечно, важен месседж — что автор хочет донести до ребёнка. Я за вдумчивую детскую литературу.

— Ты читаешь Корнею и Луке?

— В основном сейчас читаю Луке. Корнею — нет, хотя подумала, что, наверное, стоит попробовать исправить это.

Читала ему, когда мы только приехали в Берлин, ему было пять лет. До шести читала на ночь. Мы любили  «Бесконечную историю» Михаэля Энде, «Маленького принца», все сказки Чуковского. А потом фокус внимания сместился на Луку, и Корней оказался предоставлен сам себе.

Я стараюсь следить за тем, что он читает — не как моя мама, не через насилие. Понимаю, что лучший пример — собственный. Но у меня совсем нет времени его показывать.

Иногда опускаю руки. Не всегда могу договориться, что за час в айпаде — час с книжкой. Иногда начинаю себя ругать: я же взрослее, должна быть умнее и хитрее, должна придумать какую-то замануху, чтобы он сам решил, что выбрал читать. Но не всегда хватает смекалки и сил.

— Мы договаривались обсудить книгу Лены Репетур «Чик Чак».  Вы с Корнеем уже успели ее прочитать? Как она вам?

— Это настолько потрясающая книга — мне кажется, про это нужно снять мультик, сделать полнометражный фильм. Такое важное высказывание (плачет) — взгляд детей на всю эту вынужденную эмиграцию.

Я не представляю, каково было ребёнку учить иврит. Для меня иврит — это просто иероглифы. Никаких визуальных зацепок, ничего знакомого.

Думаю, всем детям было тяжело — тем, кто вынужден был пойти в школу или сад на чужом языке. У Корнея хотя бы был русско-английский садик в Москве, и когда он начал учить немецкий, у него были хоть какие-то языковые ассоциации. А иврит — это левел-ап. Так что мальчик из «Чик Чака» — настоящий супергерой.

У нас в семье два совершенно разных примера. Лука никогда не был в России, никогда не жил в русскоязычной среде. Его русскоязычная среда  — наша семья. Садик у него англо-немецкий, с двух лет он в такой языковой среде. У Корнея всё иначе: он приехал в Германию пятилетним мальчиком. Сейчас говорит и на английском, и на немецком. Но думаю, ему нелегко.

Корней такой человек: если чего-то захочет сам — сделает всё. Его нельзя учить без тяги к чему-то новому.

И знаете, я рада замечаниям из школы про поведение — да простят меня все родители и психологи. Мне кажется, это показатель живости. Может, я просто оправдываюсь, но у меня в детстве было то же самое: вызовы к директору, замечания, двойки, попытки выгнать из нескольких школ. И почему-то мне кажется, что это хорошо.

— Насколько то, что описано в «Чик Чаке», похоже на ваш опыт эмиграции? И как может помочь эта книга?

—  Мне кажется, это пособие для начала диалога между детьми и родителями. Важно не держать ребёнка в иллюзии, не обманывать, что вы поехали пожить в сказочном лесу, — если на самом деле вы бежали от войны.

Помню момент: шла война, мы ещё были в Москве, я была в гостях с Корнеем. Мы сидели на кухне, Корней собирал конструктор в соседней комнате. Говорили о войне. Одна девушка, радикально настроенная, спросила: а ты сыну рассказывала, что происходит?

Я ничего ему не говорила. Ему было пять лет, и война его не касалась — в его жизни ничего не изменилось. Бабушки, дедушки, родители — все рядом. Садик, привычные занятия, развлечения — всё на месте. Его мир не содрогнулся.

Это мы начали ох****ть, мягко говоря. Наш мир начал рушиться, все думали, как жить дальше.

Поэтому разговор про переезд и про войну был уже в Германии. Мы говорили с Корнеем на взрослом языке, без прикрас. В какой-то момент я перестала разговаривать с ним как с ребёнком — он стал мне равным собеседником. Тема войны у нас не табуирована, мы много об этом говорили.

Мне не терпится вернуться в Берлин и обсудить с ним эту книгу. Думаю, посвящу этому целый вечер — ляжем перед сном, почитаем и поговорим.

— И финальное: Астрид Линдгрен говорила, что судьбы мира вершатся в детских. Я отношу к детской и книги. Способна ли детская книга повлиять на то, каким взрослым станет человек?

— Только любовь может сформировать человека счастливым. Да, сложным, противоречивым — но живым и свободным. И любое действие родителей в отношении ребёнка должно быть только через любовь.

Никакого рукоприкладства, наказаний, ругани — я никогда этого не пойму. Только любовь, терпение и понимание.

И вот такие книги, как «Чик Чак», — они про любовь. Уверена, что не все родители находят в себе силы объяснять детям, что происходит на самом деле. Эта книжка поможет — она как терапия и повод поговорить. Ребёнок поймёт больше, чем если бы вы пытались неловко всё объяснить сами.

— Спасибо.

Интервью для канала «Улитка и кит»