ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН

— Вы написали много книг для взрослых, фикшн и нон-фикшн. «Остров Лемпо» — ваша первая книга для детей?

— Да, она первая. Хотя она такая детская… Я очень горжусь тем, как Женя Беркович из тюрьмы, прочитав эту книжку, написала, что, во-первых, книжка ей помогла — и это уже прямо здорово. И что это лучшая книга для внутреннего ребёнка. Мне очень понравилось это определение. Действительно, маленьким детям читать её сложновато. Я пытался писать простыми словами, но мои простые слова, оказывается, сложноваты для аудитории.

— Главные герои книги — дети, две сестры и брат. Расскажите о ваших детях. 

— Детей у меня пятеро. Старшему моему сыну тридцать шесть лет. Младшему — восемь. Трое младших детей являются прототипами героев «Острова Лемпо», они так и воспринимают эту книжку — книжка про них. Я старался использовать их сленг, показать их характеры. Жена моя, когда впервые прочла эту книжку, даже рассердилась: "Я знала, что ты пишешь книгу, где похищают детей... Но там же похищают наших детей!"

— Почему в основе книги — финский эпос? Откуда эта мифологическая основа?

 — Смотрите, мы уехали, эмигрировали. Не по собственной воле, я не хотел. Я оставался в России до последнего. Если закрыть глаза и представить себе Россию — вот вы как себе её представляете? То берёзка, то рябина... А я себе представляю сосны, валуны, озёра, мох. Это не Рязанская область. Это не Краснодарский край. Я работал журналистом, объездил всю Россию, весь мир. Но родина для меня — это Ингрия. Это озёра, сосны, мох. В Ингрии особенное небо. Мы как-то с женой, она фотограф, поспорили: она нашла десять фотографий неба, три из которых были сделаны в Ингрии. И я их угадал.

— А если описать это небо одним предложением? 

— Это многоэтажное небо. Небо, состоящее из множества разных облаков. Там такие перистые облака, а над ними — нагромождение, туча такая узковатая. Сквозь неё прорезает солнце. И оно может разложиться, как в призме, на лучи разного цвета — оранжевые и зелёные. А над всем этим сверху ещё круглые облака, и они быстро мчатся. Одни стоят, другие мчатся.

— То есть это тоска по родным местам? 

— Это тоска по детству. Тоска по тому моменту, когда мы все были счастливы. Вот фотография 2019 года — это мои дети, все пятеро. И вот это место — та самая дача под Петербургом, где происходит действие «Острова Лемпо».  Это до всего: до ковида, до войны, до болезней. Это время, когда мы были счастливы. Я родился в Ленинграде, это была дача моего деда. Дед то ли карел, то ли финн-ингерманландец, по паспорту карел. Он приехал учиться в Ленинград из Финляндии, потому что учиться в Хельсинки было платно, а в Ленинграде бесплатно. А он был сыном рыбака, денег на университетское образование у него не было. И он единственный из своих одиннадцати братьев и сестёр стал врачом. Более того, под конец стал начальником военного госпиталя в Питере, полковником. А братья и сёстры его оставались крестьянами, рыбаками.

Но с третьего курса его забрали в армию — вот ту самую финскую добровольческую армию Отто Куусинена, под видом которой была осуществлена Зимняя война 1939 года и захвачена та часть Ингрии, которая теперь принадлежит России, а раньше принадлежала Финляндии. Так вот, дедушка захватывал родную деревню. И детство моё прошло на даче там, в Питере. 

Все каникулы — не только всё лето, но и зимой меня отправляли туда. Мы с родителями жили в Москве. Папа  макетчик, рабочий. Мама  врач, младший научный сотрудник. Живём бедно, комната в коммуналке. А дедушка в Питере — начальник военного госпиталя. А бабушка в Питере — заведующая отделением пульмонологии в Первом медицинском институте. В советское время это было важно. 

Я, мало того что приезжаю в прекрасное место, я ещё приезжаю из бедности московской жизни в изобилие. Сыр «Viola» есть у бабушки с дедушкой. Я уж не говорю про икру палии. Это маленькая, ярко-оранжевая икра, её сколько угодно. 

И вот это ощущение свободы, сытости, счастья, безопасности, детства — вот туда мне захотелось вернуться. Поэтому я ещё веду блог. Он как маячок, который три раза в неделю мигает тебе, как бы говорит: «Всё хорошо. Мы здесь. Ингрия существует». 

Не знаю, это работает только для меня или для других людей тоже. Ну вот, условно, для моей семьи работает. Люди, которые там были, которые понимают это место, которые знают этот вайб, они любят возвращаться. Они любят, чтобы оттуда им маячок такой мигал.

— Вы думаете, вернётесь когда-нибудь в те места? 

— Я стараюсь думать, что нет. Ждать возвращения очень изматывает. Если я о чём-то и тоскую, то об Ингрии. В Москву возвращаться мне не хочется. Даже в наш дом под Москвой, который я строил во многом своими руками,  ну, пропал и пропал. Не снится мне это по ночам. А вот Ингрия снится. В Ингрию я бы вернулся.

— Почему вы написали книгу под псевдонимом Валлу Кананен? Это связано со статусом иноагента? 

— Нет, я это придумал ещё до того, как стал иноагентом. Знаете, после начала войны, полномасштабного вторжения, многие русские люди вспомнили о своих национальных корнях: «Минуточку, это не я. Это не я!» Чувствовать себя русским и чувствовать себя тем, кто напал. 

Но на самом деле в нашей семье этот миф есть, он живёт. Есть миф про первого известного нам предка, который сделал рыбацкую ферму, его звали Марк. Он был какой-то прапрапрадедушка. Сына моей сестры зовут Марк, а Марк родился до войны. Эта мифология в нашей семье есть, есть вот эти финские корни, про которые мы помним. 

Просто с началом войны это очень обострилось. И мне захотелось стать вот таким Валлу Кананеном, потому что я и есть Валлу Кананен. Валерий Панюшкин проиграл всё, что мог проиграть: я всерьёз думал в 90-е и в 2000-е годы, что мы исправляем страну к лучшему. Нет, ничего не получилось. Мы проиграли всё.

— То есть Валлу Кананен начинает всё сначала? 

— Или начинает всё сначала, или он всё это время жил другой какой-то жизнью, более правильной, менее идиотской, чем Валерий Панюшкин. Не питал иллюзий насчёт того, что можно исправить эту чудовищную жестокость, которая происходит вокруг. Валлу Кананен оказался умнее.

— В «Острове Лемпо» есть отсылки к «Калевале»? 

— Тут всё намешано. Кто-то из редакторов издательства «Самокат» сказал, что это же не в чистом виде финский эпос. Конечно, нет. Это как сказать, что «Игра престолов» — это не в чистом виде война Алой и Белой Розы. Или что «Гарри Поттер» — это не в чистом виде английская мифология. Ну, конечно, нет. У этого есть основа. Основа — это «Калевала», финский эпос, финские сказки. А дальше я чувствую себя свободным. К тому же в «Калевале» не очень-то поймёшь, кто есть кто и что все эти люди делают.

— Но Лемпо в «Калевале» есть? 

— В «Калевале» Лемпо — это такой верховный бог леса. И чем он отличается от Хийси, не очень понятно. Хийси — это тоже такой верховный бог леса. Иногда они смешиваются, иногда оказываются разными. 

А вот в финских сказках Лемпо — это такой старичок-лесовичок, который живёт где-то в лесу, помогает охотникам и рыбакам. Он очень ценный. То есть ссориться с ним нельзя, потому что с голоду умрёшь: без помощи Лемпо ты не поймаешь рыбу, не поймаешь зверя, не найдёшь грибов и ягод. Но с ним есть одна проблема. Он не может сам испечь хлеб из-за своих волшебных свойств. У него в руках портится тесто. Во многих мифологиях мира так. И поэтому, чтобы ему пекли хлеб, он ворует детей. Раз в несколько десятилетий пропадает ребёнок, Лемпо ворует его. Ребёнок печёт ему хлеб, и Лемпо обучает его своей колдовской премудрости. И постепенно этот ребёнок сам становится Лемпо, теряет способность печь хлеб и ворует следующего ребёнка. И так век за веком. Это такая вполне себе финская, карельская сказка.

— Довольно жуткая. 

— Сказки вообще жуткие. «Красная Шапочка», «Гензель и Гретель». Или русские сказки. Русские, немецкие, английские. Любые сказки страшные.

— Моя дочка, когда я пересказала ей историю, спросила: зачем вы сделали единорога таким страшным? 

— Там одна из главных героинь любит единорогов. Поэтому бог этого мира представляется ей тем, что она любит. Не знаю, было ли у вас такое, что ваша любовь оборачивалась каким-то ужасом. Когда человек выбирает любить кого-то, он берёт на себя ужасный риск: риск предательства, риск разочарования, риск взросления.

— Вы обсуждали книгу со своими детьми? О чём они спрашивали? 

— Младший спрашивал про значение каких-то слов, которые оказались для него непонятными. То есть язык для него оказался сложноват. Для старших нет. Мы с дочками поговорили про любовь, про верность, про предательство. 

Поговорили про то, как может быть, что Лемпо их украл, но при этом он клёвый, интересный, он открывает им новый мир. Мы говорили про сложность. Ты не можешь сказать: вот этот персонаж хороший, а этот плохой. 

Мама и папа в процессе поисков ведут себя достаточно странно, нерационально. К ним приезжают спасатели, они действуют рационально: карту расчертили, маршруты построили, водолазов призвали.

— Но в итоге детей спасают два самых нерациональных героя. 

— Два самых идиота.

— Почему так?

 — Потому что так бывает. Бог зачем-то создал глупых людей. Он что, ошибся? Может, ошибся. А может быть, нужно быть вот таким ребёнком, как эта Аделаида, которая говорит «боже мой, ужас, как страшно», а в итоге идёт на остров за детьми. И вот этот Бересклет, «экстрасенс». Но именно он догадывается, где дети.

 Буквально пару дней назад мы заказали новую книжку Роберто Бениньи «Пьетро, человек на ветру», про апостола Петра. Книга о том, почему Пётр глава церкви, почему у него ключи от рая. Потому что он самый человечный апостол. 

Он продолбал всё, что мог продолбать. У него была работа — рыбаком работал. Пришёл какой-то хрен с горы, сказал «пойдём» — и он пошёл. Потом тот спросил его: «Ты предашь меня?» Он сказал «нет» и предал. Пытался защитить — не защитил. Пытался объяснить — не объяснил. В Рим поехал, пытался проповедовать — распяли. И он ещё понимал, что его нельзя распинать, как Христа: «Кто я? Как меня можно — как его?» Это святой, наполненный человеческими слабостями. 

И в этом вся штука. Вот история про то, что главные проблемы решают люди, наполненные человеческими слабостями. Вот это важно.

— Больше всего меня напугала история с «живыми мёртвыми» на этом острове. Такого много в финских сказках? 

— Финны вообще живут с мёртвыми. Может быть, вы знаете «Волховскую застольную» песню? «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальём». Она была популярна и обросла кучей народных текстов. Мой дедушка и моя бабушка, пережившие блокаду Ленинграда, пели её со следующим текстом: «Здесь вместе с нами семья ленинградская молча сидит у стола. Вспомним, как русская сила солдатская немцев за Тихвин гнала». Немцы за Тихвин — это прорыв блокады. А что это за семья ленинградская, которая молча сидит у стола? Мёртвые. Такое отношение к мёртвым меня пугает значительно меньше, чем чёрная пустота по ту сторону. А там, оказывается, как-то ещё потусоваться можно? Кул!

— Книгу сейчас можно купить в России? 

— Я уже не знаю. Мне кажется, уже и нельзя. Какое-то время она продавалась, а теперь, мне кажется, совсем уже не продаётся.

— В Беларуси уже есть официальные списки запрещённой литературы, в том числе детской. В России некоторые детские книги попадают под плёнку, маркируются. Чего боятся те, кто запрещает книги? 

— Дети вырастают очень быстро. Они вырастут. Прочтут всё это и вырастут. И что-то сделают. Нормальная реакция любого тоталитарного режима — зомбировать детей. Дети опаснее всего. Взрослых можно напугать, взрослых можно купить. Дети варятся в своём детском бульоне, у них много энергии. 

Все диктаторы всегда пытаются взять под контроль детей, и это им никогда не удаётся. Гитлер с «Гитлерюгендом», Муссолини с «Джовенту», Сталин с пионерами. Они пытаются, только не получится, никогда не получалось. Некоторое время дети маршируют, а потом вдруг начинают петь песни группы «Аквариум». Почему? Откуда? В пионеры всех строили. 

Вот девочка Наоко. Беленькая, тихая, в музыкальном училище училась. Куда поперлась на улицу? Петь Монеточку с Нойзом. Почему моего мальчика девятилетнего вштыривает Нойз? Поёт «Вояджер» наизусть. Что ты понимаешь про одиночество? Ты когда-нибудь был один хоть минуту? Нет. А он поёт «Вояджер», да так, что если бы у меня были волосы, они бы вставали дыбом, потому что он круто это делает. 

Как-то мы попали на домашний квартирник с Нойзом. Такая тусовка — люди вроде меня, Дмитрий Крымов, Чулпан Хаматова. В общем, не то чтобы юноши и девушки. А дети украли бутылку вина и пошли в комнату к дочке хозяйки. И тут пришёл в гости Нойз. Ну, нам неудобно не попросить его спеть, всё-таки известный певец. Ему неудобно отказать — хотя он же понимает, что для нас эти его песни... Мы бы лучше Данте Алигьери обсудили. Поэтому мы вежливо попросили его спеть пару песенок. Он вежливо согласился. Тут услышали дети, от восьми лет до пятнадцати. Они вышли из комнаты и стали с ним петь и танцевать. И это было такое! Дмитрий Крымов, великий режиссёр, сидел, смотрел на это и говорит: «Я не смогу поставить такого спектакля никогда». В них есть энергия.

— Расскажите про любимые книги вашего детства. 

— Конечно, Астрид Линдгрен и Сельма Лагерлёф. Но для меня самая важная детская книжка, к сожалению, потерянная, абсолютно забытая, это «Кондуит и Швамбрания». Великая детская книга. Написал её Лев Кассиль. Про двух мальчиков из довольно состоятельной семьи, которые перед революцией выдумывают страну Швамбранию. Есть старший мальчик Лёва и младший Оська. Потом, когда этот Оська вырастет, он погибнет в сталинских лагерях, а его брат Лёва станет известным советским писателем. И это будет книжка, которую читают все советские дети. Книга про мальчика, который еще не знает, что его сгноят в лагере. Все советские дети знают Оську. Мне очень жаль, что она ушла. 

Для меня очень важен «Карлсон», потому что это опыт непослушания. Для меня очень важна «Алиса в Стране Чудес»: привыкаешь оперировать котами, улыбками отдельно от котов, фламинго, шляпниками. Ты как бы перестаёшь бояться жить в состоянии бреда.

— Какие книги помогают вам в тёмные времена? Что перечитываете, когда страшно и тревожно? 

— Если говорить про книготерапию для меня, то это «Капитанская дочка», «Война и мир», «Анна Каренина», Роберт Пенн Уоррен «Вся королевская рать». Может быть, «Дар» Набокова, Фолкнер, ещё Диккенс. 

Есть люди, которые отзываются на разные книги. Вот я своей четырнадцатилетней дочери не могу объяснить, почему «Война и мир» действует на меня как укол морфия. Она говорит: «Где, где хорошо, что хорошо, почему, что тут хорошего?» А на меня Толстой действует вот как: он говорит «этот мир придуман разумно, добрым богом».

— Зачем читать детям и с детьми? 

— Если вы умеете складывать слова в предложение — подлежащее, сказуемое, дополнение, определение — то во фразе «Наши войска воюют в Украине, потому что украинцы на нас напали» вы видите абсурд. Сам процесс чтения дисциплинирует мозг. У вас выстраиваются логические ряды.

— И последнее: на что способна хорошая детская книга? 

— Я думаю, что человек, прочитавший «Холодный дом» Диккенса, не станет убийцей. То, что регулируется книгами, — это жестокость и милосердие. Ум — по-разному. Есть очень начитанные, но глупые люди. Есть люди, которые читают много книжек, да всё не тех. А вот то, что регулируют книжки, — это жестокость. Снизить уровень жестокости мы можем.

— Cпасибо!

Интервью для канала «Улитка и кит»