В тишине

Обширна Сибирь. Настойчиво оставленный человеком след проходит сквозь опушки дремучей тайги, утопающие в синеватой дымке степи и горные подъёмы. В гнетущей тишине под тяжёлыми сосновыми ветвями и слоями белого как кость снега, под безмолвным звёздным небом в бесконечном пространстве заиндевевшего поля или в пурге, монотонно завывающей, невероятную цену обретает человеческая речь.

В то утро всё вокруг казалось особенно сонным. Воздух растворялся в пелене снегопада. Бороздящие поле сани, приближаясь к линии горизонта, становились точкой. Речь сидящих в них людей звучала так же плавно и размеренно, как вниз сквозь сырой воздух опускались снежные хлопья.

– Катаете по своей губернии чтобы меня пристыдить за то, что её часть мне отдали? – доносится вопрос. Вместе с тем неожиданно сталь клинка напряжённо заблестела в звонком голосе, принадлежавшем огненно-рыжему юноше.

– Что Вы, Руслан Андреевич?..

В ответ звучит голос иной. Тихий и вкрадчивый. Мягко так, словно соломку стелящий.

– Помогаю от чистого сердца. А в поездке легче узнать друг друга – Вы для многих пока загадка.

Настороженность – напряжённая внимательность в ожидании чего-то. Чувство, порождённое миллионами лет естественного отбора и ведущее подобно блеклому полуживому светлячку сквозь колючие шипы враждебного леса.

– Во всяком случае, Вы не стали отказываться моего сопровождения до алтайских уездов. Да и сам я, к своему стыду признаюсь, давненько те места не посещал, так что решить некоторые проблемы лично лишним не будет. К тому же, насколько восхитительны там окрестности! Многочисленные металлические руды, несомненно, представляют собой огромную ценность, но до чего поражают в своей нетронутой и целебной красоте все те многочисленные ущелья и горные ручьи!

– Такой уж Вы ценитель природы? – со скукой роняет Енисейский, бросив взгляд в даль. – Я-то уж думал, Вы в последнее время у себя в губернском городе на тёплом месте сидите из канцелярий не вылезаете.

– Обижаете, – деликатную улыбку Тумова разбивает краткий и аккуратный смешок, точно выверенный. – Едва ли можно быть губернским городом, не зная, так сказать, жизни своего клочка земли с её людьми, природой, торговлей и многочисленными проблемами. Путешествия – моя работа, хлеб и воздух.

«Точно свою речь прописывал и перед зеркалом репетировал» – про себя думает Руслан. – «Везде нос сунет, но как изящно это скроет!»

А снег всё шел. Эти края на него были особенно щедры: бесконечные холмы сугробов то и дело трогал промозглый ветер, и, слой за слоем обрастая белоснежными крупинками, тянулись они далеко за линию горизонта, лишь иногда обрываясь тянущими свои ветви в небо деревьями. До чего размеренный и убаюкивающий вид.

– Вам не приходилось бывать в долине Катуни? Очаровательное место! Несомненно, места эти сейчас очень дикие и нашим человеком лишь начинают осваиваться, но у них огромный потенциал – не хватает только сильной руки и некоторого порядка.

– Это с теми-то дикими людьми Вы так быстро управиться надумали? –со скептицизмом произнёс Енисейский.

– Насильно мил не будешь, а особенно народам темпераментным, гордым и в случае конфликта во всех деталях знающим свою местность. Разумеется, силовые методы не приведут ни к чему хорошему, да и Отечеству нашему сверх прочих траты на завоевание этого клочка земли ни к чему.

– Горные народы, знаете, так просто подчиняться Вашим словечкам отрепетированным не станут: вот на Кавказе, говорят, от крови сейчас земля не просыхает.

Доходившие из этих мест с большим опозданием до Сибири сводки были пропитаны запахом пороха и вызывали на языке железный кровяной привкус. Когда здесь людей по большей части изнуряли внезапные и суровые морозы, бесчисленная и голодная до крови мошкара, болота и бесконечные таёжные просторы, в далёких кавказских горах сложная местность умножалась на резвость и горячий пыл многочисленных местных народов.

Красноярск почти был готов рассмеяться.

– Неужто забыли, как от киргизов лет сто-двести назад отбивались?

– Вот только они же теперь просят у нас защиту от народов более воинственных и сильных. Не находите в этом нечто интересное?

Несколько мгновений тишины нарушал лишь лёгкий гул ветра и звон колокольчиков упряжки.

– Не столько саблями и пушками, сколько умом города и народы берутся. Ослабевшие страны ищут поддержку в более крепких соседях, а угнетаемые веками грабежей народы обращаются к покровителям в лице более могущественных союзов у них под боком. – На лице Томска сохраняется всё та же лёгкая улыбка. – Порядок, развитие, открытость к сотрудничеству и дипломатия: вот что в наше время действительно вершит действительно великие дела.

Отполированное тишиной, каждое слово становится многозначительным и весомым. Слово за словом западает в голову человека так, как на ледяную гладь замёрзшего озера ложатся снежные хлопья, оставаясь на ней до самой весны. Слово в дороге глубокое – оно студёная вода, затаившаяся под слоями снега и льда. В её сковывающие потоки легко провалиться, ступая неосторожно и с чрезмерной спешкой.

– Да и в наших краях, сами понимаете, без всякой поддержки оставаться опасно, – карие глаза осторожно вцепились в Енисейского, рассматривая каждую деталь. – Вспомнить хотя бы, до чего легко заблудится в местных лесах, оставшись один на один с ночью, промозглой и тёмной, и панически в каждом шорохе подозревая, скажем, хищного дикого зверя.

Красноярск насторожился. Подобные слова Тумов произносил явно не для отвлечённой беседы о живности, населявшей местные леса. Ещё больше раздражал взгляд – цепкий, выискивающий и подкарауливающий.

– Это к чему Вы такую интересную беседу решили завести? – с явным признаком недоверия в голосе произнёс Руслан. – Не припомню, чтоб предмет этой речи каким-то образом касался того, о чём мы говорили раннее.

– Ни в коем случае не хотел Вас задеть! – тон Тумова стал более мягким и удивлённым. В глазах, усиленно моргающих, читалась даже лёгкая обида.

Любому другому человеку после подобной реакции тотчас стало бы стыдно за импульсивную и необоснованную обиду на вполне себе безобидные слова. Но не Енисейскому, научившемуся углядывать фальшь и самые бледные оттенки лжи и двусмысленности.

Эту же настороженность в нём, «читая» выражение лица, заметил и Томск, чьи уголки губ на секунду опустились.

– Хотел лишь сказать, что жить порознь и искать врагов в наших-то краях это гиблое дело. Недоверие – крайне губительная вещь, рано или поздно приводящая к одиночеству, постоянной тревоге и нравственному застою. Страх остаться одним – один из основных, и тому никто из нас не исключение. Вы ведь согласны со мной, Руслан Андреевич?

В качестве ответа лишь хмурый взгляд зелёных глаз.

– Интересно то, как парадоксальным образом этот страх может привести к тому, чего человек так избегает. Разыскивая в каждом образ врага, который непременно бросит, иной раз он способен сузить круг общения и связей до такой степени, что в конечном итоге остаётся в одиночестве. – В глазах мелькнула тень задумчивости. – Ещё страшнее то, в каком разладе с собой находится человек, пытаясь и найти вызывающих доверие людей, и не остаться одному. Постоянная внутренняя борьба…

Руслан замер. Слова Матвея удивительным образом задевали за живое, за наболевшее. Заглядывали под самую кожу, проходились по самым уязвимым местам, заигрывали с нервами и пласт за пластом вскрывали многослойный массив человеческих мыслей.

Вокруг белоснежные поля. Лишь беззвучно качаются поникшая под тяжестью снега пожелтевшая степная трава и чуть дальше сквозь полупрозрачную ткань снега проглядывают пологие лесистые холмы.

Вокруг тайга –сплетённая из тысяч направленных в небо деревьев, среди которых лишь протоптанные зверем тропы, норы, ручьи и сугробы. Её безмолвное присутствие преследует всякий раз, когда ты остаёшься один. Постоянно принюхивается и прислушивается, постоянно смотрит тебе в глаза то пустыми глазницами берёз, то темнотой в глубине лесной чащи, то мириадами звёзд, мерцающих на небе ледяным светом. Не прощает ни трусости, ни ошибок.

– Никто не хочет оказаться с тем, кто, в конечном итоге, обманет или бросит без всяких раздумий. Правда же?

– Скажите уже прямо, к чему Вы эту речь ведёте?! – чуть ли вскрикнул раздражённый Руслан.

Терпение Енисейского, постоянно настороженного, вытянулось тонкой струной, которую колебало каждое сказанное Тумовым слово.

– Мне лишь показалось, что в прошлом у Вас мог быть пренеприятный случай. Вы известны довольно резкими манерами и крайне неохотно о себе рассказываете. Кроме того, Вы удивительно прямолинейны и, могу судить, крайне чувствительны к мельчайшим деталям в человеческом поведении…

– А Вы слишком настойчиво суёте свой нос куда не следует, – Енисейский закатил глаза. – Буду благодарен, если найдёте иную игрушку для ваших скрытых издёвок.

– В этой беседе, ни к чему не обязывающей, я хотел лишь освежить некоторые представления о Вас – в конце концов, мы очень давно не виделись! – улыбнулся Тумов. – Прошу прощения, если по моей неосторожности в желании завести содержательную беседу Вы углядели дурные помыслы.

– Не следует извиняться, это целиком моя оплошность. – Скрывая раздражение, произносит Енисейский, чувствуя, что в этой ситуации лучше принять правила игры, нежели продолжать дерзить и неволей раскрывать о себе ещё больше подробностей.

Прокладывая путь, сани приближались к постоялому двору.

Много по всей Сибири проложено дорог – пеших да накатанных сотнями повозок, просёлочных да соединяющих крупные города, широких да узкой линией в глуши лесной зверем натоптанных. Все неповторимы, все молчаливые свидетели бесед разных, но непременно глубоко личных.