В темноте

<вчера>

   366 день сурка. На каждом дне этого гребаного года, словно на шее, затянута тесная петля. Не скажу, что мне не хочется свести счёты с жизнью. Но верёвка — это для совсем отмороженных дебилов. Сдохнуть можно не сразу. Висишь, страдаешь от невыносимой боли, срабатывают инстинкты и начинаешь отчаянно желать жить, даже если всё, чего ты хотел на протяжении несчётных дней до этого — сдохнуть.

   Первая петля затянулась ровно год назад. Сука. Сколько бы я ни пытался забыть, этот день торчит в памяти, как тот небоскрёб в Центре, если его щелчком пальцев перенести в Термитник. Такой же чуждый. Чудовищный.

   Я сижу у окна. Пожрал какой-то безвкусной хрени. Когда-то мне нравилось жить. Теперь я бесповоротно принял одну истину: счастлив здесь я уже не буду.

   Я был освобождён от близких. Или они от меня? Сам бы не захотел иметь ничего общего с тем уродом, в которого я превратился.

   Выношу себе новый приговор: самоубийство. Все нервы давно порваны, так что переживаний ноль. Беру почти пустую бутылку дешёвого виски, запиваю им последние таблетки анальгетика. Хорошо, что хватило ума сделать запас. Теперь мне в больницу не пробраться, стащить больше ничего не получится. Да и не нужно больше. Допиваю виски до дна. Ложусь на пол так, чтобы сквозь окно продолжать видеть небо. Выискиваю звезды. Хрен их увидишь из-за огней Термитника.

<год назад>

   Как же, сука, больно. Хочется залепить себе рот медицинским скотчем, чтоб из него ни раздавалось ни звука. Хорошо, что Лу без сознания и ничего не слышит. Без сознания — но не мертва. Как же я рад, что её подстрелили недалеко от моей больницы, и Корпус Содействия не мял яйца, а моментально привез Лу сюда.

   Я бросился со всех ног в коридор, как только услышал «мадемуазель Рид», грохот каталки и восклицания о критическом состоянии. Сердце Лу остановилось через пару секунд после того, как я оказался рядом. Раздумывать было некогда. Как врач я бы ей уже не помог. Как хилер… Мы никого не можем достать с того света, но я не мог не попытаться спасти её. Не мог.

<следующие дни>

   Больно. Невыносимо. Разве так должно быть? Хилеры забирают лишь часть повреждений того, кого лечат. У Лу был огнестрел. От него не может быть так. Видимо, вытаскивать с того света Единый не дозволяет даже псионикам.

   Больно. Рано утром, поздно ночью, вечером. Где часы? Я теряю счёт времени.

   На какие-то по счёту сутки начинаю привыкать к боли. Поднимаюсь с постели, чтобы взять воды, еды. Цепляюсь за жизнь. Вскоре понимаю, что днём ощущения притупляются — получается вполне связно думать. Ночью демоны боли захватывают тело и сознание, и я ору во всё горло, так, что на шее вздуваются вены. Я пытаюсь их успокоить. В моменты просветлений пою демонам колыбельные. Спите. Дайте поспать и мне. Но в темноте они жрут меня изнутри. И жрет то, что снаружи. Почему никто не пришёл ко мне? Где сестра? Доган? Лу, в конце концов? Та, из-за кого я теперь так страдаю?

   Понял — я человек второго сорта. Не тот, о ком стоит переживать и заботиться. Пусть мои лучшие поступки останутся иглами, что будут колоть их совесть.

   Я лежу в темноте.

<два месяца спустя>

   Я мог бы остаться там — у мусорного бака в грязном переулке Термитника возле «Утконоса». Если бы я тогда сдох, к этому дню я был бы моложе на десять месяцев. Стоял блядский холод, такой, что всё вокруг, казалось, покрывала белая морозная пелена.

   Никого из моей социальной группы не было в клубе, видимо, они пришли позже. Нашли меня у помойки и отправили по психиатрам. Решили, что специально собирался замерзнуть насмерть. А я тогда просто надрался. Я мерил один больничный коридор за другим, всё отчетливее понимая — нихрена не помогает. Не помогает.

<сегодня>

   Я просыпаюсь в испачканной от блевотины одежде. Кусок придурка, запивал вчера таблетки бухлом. Ок.

   Раз я всё же выжил, пора строить новые планы.