В советском плену

Мы были полностью не подготовлены к ситуации с возможным крушением самолета. Я не говорил по-русски, мне некому было позвонить. В течение четырех лет, которые я работал на агентство, только раз я получил инструкции

на случай того, что делать, если попаду в плен.

И это всплыло лишь после того, как я сам задал вопрос, получив на него лишь одно замечание офицера разведки: «Ты можешь рассказать им все потому, что они все равно из тебя это достанут».

После получаса езды мы подъехали к другой деревне, больше первой, с асфальтированными улицами. Позже я узнал, что приземлился на самой большой государственной ферме. Вторая деревня была ее штабом; здание, в которое меня привели, было сельским советом. Остановившись перед зданием, один из мужчин зашел внутрь и вышел с мужчиной в форме, который, по-видимому, был полицейским. Поставив меня рядом с автомобилем, он поверхностно обыскал меня, забрав мои сигареты, зажигалку, но не найдя иглу с ядом...». В точности я знал лишь одно: рано или поздно они собираются меня убить...

По какой-то причине я представлял русских, как во времена Толстого: бородатые мужчины, женщины в черных шалях. Улицы Москвы рассеяли мои сомнения. Хотя одежда на людях была гораздо более тусклой, чем в Америке, люди выглядели совсем такими же. Наш маршрут проходил через Кремль, Московский университет, большой стадион, громадный лыжный трамплин, расположенный прямо в городе. Гордость сопровождавших меня столицей была очевидна. Они охотно отвечали на мои вопросы, будто беспокоились

о том, чтобы произвести на меня хорошее впечатление. У них тоже было достаточное количество вопросов ко мне, но, слава богу, не о моем полете, а о США. Каждый аспект той жизни, казалось, восхищал их.

Я ожидал, что мне будут читать лекции о коммунизме, кормить только в качестве поощрения за сотрудничество и допрашивать при ярком освещении, не давая спать. Я ждал, что меня станут пытать и избивать, пока я не стану просить о привилегии признаться в любом преступлении, в каком бы они только захотели. Ничего из этого не происходило.

Когда меня повели на утренний допрос, я сказал моим инквизиторам, что буду отказываться отвечать на вопросы, пока не скажут американским властям, что я жив... У меня было чувство, что это мой последний выход.

Но меня привели в большую комнату. Здесь были Руденко и несколько других людей. Переводчик держал копию «Нью-Йорк таймс», датированную воскресеньем 8 мая. Переводчик прочитал речь Хрущева, в которой он говорил:

«У нас есть части самолета, и у нас есть пилот, который абсолютно жив! И здоров! Пилот в Москве, как и обломки самолета».

«Могу я увидеть газету?» — спросил я. «Не разрешено!» — «Тогда вы можете меня обманывать. Или напечатать эту газету прямо здесь, в Москве!»

Тогда они достали другие американские газеты, содержащие интервью с моей женой и моими родителями. Комментарии матери и отца были настолько типичные, что я не мог не поверить в их правдивость.

Я не мог ничего поделать. Я не выдержал и заплакал.

После заявления Хрущева я первый раз почувствовал, что нет прямой угрозы застрелить меня. И сразу произошла еще одна перемена: природа взяла свое, и я стал есть!

Источник: Родина. №4. 2016. С. 50-55.