В путь

Иона едет в Академию. Дорога дальняя, дорога тяжелая, много не увезешь, как ни пытайся.

Не втиснуть в дорожную суму ни коньков, ни сладких матушкиных пирожков. Тем уж более не затолкать младшеньких. Их и домой-то порой не сгонишь, как заиграются во дворе. И носа не покажут из крепостей своих снежных, сколько ни зови. Куда ж пихать их с собой в дорожную кладь?

Пропадает в холщовом брюхе записная книжка и будто бы ничего больше не нужно. Иона оглядывает комнату и ничего не видит. Что ж забирать? Подумав, комкает белье, рубаху на смену, и снова останавливается. Вокруг мельтешат игрушки, давно не её: потрепанные временем, видавшие виды и получше. Это все маленьким останется, пусть играются, вспоминают, как делала она этих куколок из холстины и как остальных учила.

Венчает малые пожитки платочком, которым всегда вязала волосы, убираясь. Вот и всё. Ничто шага не стеснит, обузою на дороге не станет.

Грустно Ионке уезжать, но надо и честь знать. Сколько лет своих и родичей растратила зазря! Хоть польза будет от нее, как выучится чему, и нечего волочь из прошлого весь грустный скарб.

Из дома уходит ни свет, ни заря, и сумка легко бьет по согнутой спине. Кажется, своей жизни у нее было не так уж и много.

***

Иона едет домой.

В остывающем закатном золоте стоит она посреди комнаты, качается на пятках. Не пропала ребячливая манера держаться, но под строгий контроль взята была. Теперь только оставшись с собой может она распуститься, задумавшись только спустить за собой надзор позволяет. А задумалась она в этот раз тяжело, закружилась даже по комнате, руки раскинув. Обняла тесную спаленку со всех сторон и на кровать упала.

Тает солнечный свет. Забрать бы его с собой! В родных краях месяцами с ним не свидишься, а здесь каждый день пестр от переливов жарких лучей его в бурном золеном цвету. Но одно везде солнце, и светит где-то скупо, где-то щедро, не унести его тепло туда, куда не задумывало оно направиться.

Снимает со стены заметки памятные: похвальные листы и подтверждения ее не исключительного, но все же вклада. Заметки соавторские, сплошь в именах знакомых, подписи размашистые на бумажных клочках – все слетает под тяжелой ионкиной рукой. С тщанием она хранила все, чего касались умы возвышенные, а сейчас и знать не знает, что же делать с этим.

Тетрадь берет, – ничего важнее не знает, – книги с пола поднимает, но их не надобно тащить с собой, все нужное их них почерпнуто уже. Продать их, заручиться морой, и дело все, оно совсем нехитро.

Проходит к шкафу. Берет дневник, за ним дурной. Роняет с полки деревянную аранару – мальчонка на базаре вырезал ее, и с удовольствием сменял на горстку моры. Все толкает на дно сумы. Память, какая-никакая, но все же память. О месте, которое занимала, о друге, которого потеряла – он верить в сказку детскую не перестал, хотя и произвел ее в науки плоскость. Смешалось это всё и в памяти, и вещевом мешке, особенно теперь, когда пора собрать все и сниматься с места.

Украшения высыпает на стол. Им цена-то – грош, но сердцу слишком дороги. Сбыть бы их, на дорогу раздобыть денег побольше, баловством каким себя порадовать напоследок.

Но как же может! То ж нажитое радостями: как мелкую монету потусклее меняла на блестящее кольцо в день распогожий, как баловала всякий раз себя дурацкою серьгой, когда совсем уж ничего не шло в работе, когда врагом вдруг встал ей собственный абзац. Красивы переливы солнца в камне и сейчас, а как плясать в нём будут юркие осколки морозных лучиков Снежной!

На плечи яркий плат бросает, смеется, ветерок влетевший ловит им, расставив руки, будто крылья, и уж не думает о тяготах сомнений, что брать, а что и скинуть тут, на век прощаясь. Вещей и так не очень-то и много, уволочет их как-то на себе! Свое нести, верно, не в тягость.

И вот в дороге Иона. Идет нощно и денно, перед собою смотря. Вновь легка за плечом ее сумка. Не так уж и много взяла она. Мелочи нести легко, а остальной ее мир в котомку не лезет.