В плену

На втором курсе журфака я понял, что университет — это не только лекции, коллоквиумы и бесконечные семинары по теории СМИ, но и возможность бесцельно бродить по ночной Москве, открывая для себя новые места и людей. Одним из первых таких мест, где я побывал, был ночной бар «Редакция», в котором я не знал примерно никого, кроме Карины Истоминой. Это были её первые не слишком робкие шаги в качестве диджея. «Редакция» была в подвальном помещении, где все было залито красным светом. Громко играла музыка, не придерживающаяся какого-то одного стиля. Сначала было техно, потом рэп, люди разливали на себя шоты водки, а разные друзья владельцев бара бегали с большими глазами в подсобные помещения. Думаю, что крестьянин XIX века представлял себе ад как-то так. 

«Редакция» была лишь началом. Дальше были и «Микс», и «Солянка», и завтраки в «Молоке», в совершенно каком-то безобразном виде. За этим последовал «Симачев», где мир неожиданно был другим. Это место было полным хаоса и неразберихи, словно здесь люди не просто искали развлечений, но и пытались спрятаться от чего-то большего. Здесь меня раз пятнадцать знакомили с Михаилом Семёновичем — управляющим клуба. Каждый раз это происходило по одному и тому же сценарию: рукопожатие, кивок, вежливая улыбка, шутка о том, что мы уже встречались. Но потом, как по какому-то неизменному закону, он снова забывал, кто я. Меня это забавляло — казалось, что в этом повторяющемся ритуале скрывается нечто большее, чем простая забывчивость. Это была некая игра, в которой время и память теряли свое значение.

Но настоящим Бильбо Бэггинсом моего путешествия в мир богатых, гламурных и удивительно странных людей стала Алла Алексеевская. Я видел в ней не просто подругу, а нечто большее — она была словно мост между двумя вселенными, той, к которой принадлежал я, и другой, в которой существовали люди, чьи жизни были полны блеска и невообразимой роскоши. В этой вселенной каждый словно носил маску — маску успеха, маску богатства, маску вкуса на грани здравого смысла. 

Но не Алла. Алла была настоящей. Весёлой, умной и абсолютно искренней — словно она нашла способ обойти некую космическую систему, в которой все остальные застряли, гоняясь за трендами, долгами и фальшивыми образами. Порой мне казалось, что люди вокруг, пытавшиеся построить свою иллюзорную жизнь на взятые взаймы деньги, кредитах и поверхностных связях, видели в Алле нечто, что их пугало. Впрочем, возможно, мне так только казалось. 

Примерно тогда и появился мой новый знакомый, имя которого я опущу. Он владел газетами, пароходами, и, казалось, всей Москвой. Его квартира занимала весь этаж в одном из домов на Петровских линиях. Она была наполнена антиквариатом, дорогими вещами и предметами, которые, как мне казалось, давно потеряли свою ценность для хозяина. Само его существование казалось нескончаемой чередой пиров и вечеринок, на которых время теряло свою актуальность. Он часто приглашал меня и моих друзей на эти вечеринки, где никто не заботился о деньгах или приличиях. Всё было оплачено, всё было доступно, и казалось, что это никогда не кончится. 

Но по мере того, как я узнавал его лучше, я стал замечать, что за всей этой блестящей оболочкой скрывалась какая-то неописуемая тоска. Он жил «на пределе», как будто весь этот роскошный фасад был лишь защитой. Его дети почти не общались с ним и жили с его бывшей женой. Единственным близким человеком, который оставался рядом, была его пожилая мать, для которой он купил две машины — иронично, ведь она не умела водить ни одну из них. Казалось, эта мелкая деталь лучше всего отражала его жизнь: всего было в избытке, но ничего не использовалось по назначению. Это была жизнь напоказ, которую некому было показать.

Общение с ним всегда было сродни путешествию по странной, заброшенной планете, где все кажется нормальным на первый взгляд, но стоит чуть глубже заглянуть — и ты видишь, что законы физики здесь просто не работают. Чем дольше я с ним общался, тем больше замечал, что он, возможно, был не самым стабильным жителем этой планеты. Но был момент, который особенно ярко остался в моей памяти — момент, когда этот человек не хотел лететь на своем частном джете в какую-то роскошную страну. 

— Слушай, ты ведь полетишь со мной? — спросил он, как-то буднично, словно приглашал меня на чашку чая, а не на другой конец света.

Я, естественно, будучи бедным студентом, посчитал, что такой контраст меня убьет, и вежливо отказался. 

Но что меня по-настоящему удивило, так это его собственное отношение к поездке. Он не выглядел восторженным. В его голосе не было ни капли предвкушения, ни намека на удовольствие. Просто усталость.

— А почему ты вообще летишь, если не хочешь? — спросил я. 

Он посмотрел на меня с таким выражением, с каким человек, всю жизнь летавший на космическом шаттле, может смотреть на того, кто только что изобрёл колесо.

— Потому что все летят. В этом обществе нельзя останавливаться.

Эти слова оказались ключом ко всему. Смысл жизни для такого общества состоял в бесконечном движении — неважно, куда и зачем. Остановка означала бы крах. Тут, где каждый строил свою жизнь как сложную архитектурную иллюзию, нельзя было позволить себе расслабиться. Чуть сбавишь темп — и ты вне игры.

Куда бы мы ни приходили — будь то элитный ресторан, модный клуб или очередной светский раут — он всегда был озабочен тем, чтобы его любили все вокруг. Особенно официанты и бармены. Это была странная игра. Он оставлял такие чаевые, которые могли бы прокормить маленькую страну в Центральной Америке, и каждый раз делал это с особым блеском, словно щедрость была его визитной карточкой. Официанты благодарили его, а он наслаждался моментом, словно находил в нем подтверждение собственной значимости.

На любом светском рауте он всегда указывал на кого-то в толпе и рассказывал, что именно благодаря ему этот человек оказался здесь. «Вот видишь того парня? Это я в него проинвестировал», — говорил он с таким видом, будто от этого факта жизнь парня мгновенно становилась на порядок лучше. «А эта девушка? Да-да, это я её продвинул, не благодарите». Иногда он просто сообщал, что дал денег тому или иному человеку. 

Но в какой-то момент что-то внутри него начало рушиться. Сначала это проявлялось в мелочах. Он начал без конца звонить, всем подряд, спрашивая о каких-то бессмысленных вещах. Каждый его разговор становился всё более запутанным, как будто его сознание одновременно находилось в нескольких разных местах, пытаясь справиться с реальностью, которая ускользала от него.

Он жаждал внимания — непрерывного, постоянного внимания. Как будто ему жизненно необходимо было, чтобы кто-то напоминал ему о его собственном существовании. Он звонил мне посреди ночи, чтобы рассказать что-то, что тут же забывал сам.

И только Алла, умудрившаяся сохранять свою невозмутимость и спокойствие, продолжала общаться с ним так, как будто ничего не изменилось. Она была единственной, кто оставался собой в его мире, который уже трещал по швам. Её голос был последним островком логики, последним стабильным сигналом в его все более шумной и хаотичной вселенной.

— Алла, как ты это выносишь? — спросил я её как-то раз. 

— У всех бывают такие периоды, — ответила она. 

Когда уже и Алла, последняя из всех, перестала с ним общаться, все остальные и думать о нём забыли. Жизнь потекла своим чередом, и я, постепенно отойдя от всего этого веселого карнавала, стал много работать, начались съемки и взрослая жизнь.

Но внезапно воспоминания о нём вернулись ко мне, когда я, спустя много-много лет, решил снять фильм про «московские нулевые». Это было что-то вроде попытки зафиксировать ту хаотичную, блестящую эпоху, когда все пытались сделать вид, что жизнь — бесконечный праздник. Я пытался запихнуть в этот фильм всех, с кем дружил, и тех, кого толком не знал. После бессонной ночи и пары бутылок виски тот самый Михаил Семёнович бегал передо мной по кухне и обзванивал своих коллег из той эпохи: «Парень молодой, талантливый, хорошо снимет, минимум миллион просмотров». Мало того, что его знакомые не удивлялись звонку в шесть утра, они еще и по большей части соглашались. 

И тут, как удар молнии, я вспомнил про своего старого знакомого — того самого, который когда-то мог купить тебе яхту и подарить немного меланхолии на сдачу. В нулевые и десятые он был как тень, одалживая деньги всем успешным в развлекательной сфере. Без его финансовой помощи многие звезды той эпохи могли бы так и остаться безымянными астероидами на задворках медиа-космоса. Я не ждал многого, когда написал ему на старый номер — я был почти уверен, что он уже сменился сто раз. Но меньше, чем через минуту пришел ответ: «Приезжай».

И вот я приехал. То, что я увидел, больше напоминало «Падение дома Ашеров», чем ту роскошную жизнь, в которую я когда-то был приглашён как бедный студент. Квартира, когда-то сверкающая роскошью, словно огромный музей всего, что только можно было купить, теперь находилась в состоянии полного упадка. Множество вещей исчезло. Остатки былого величия выглядели жалко: покрытые пылью антикварные кресла, потрескавшаяся кожаная мебель. Всё казалось каким-то заброшенным, как если бы хозяин давно уехал.

Он встретил меня в гостиной, и то, как он изменился, было не менее пугающим, чем упадок вокруг. Он был полон гнева — не на меня, а на весь мир. Ещё несколько лет назад он был хозяином жизни, а теперь превратился в человека, который только и делал, что твердил одно и то же: «Меня предали». Эти слова лились из него бесконечным потоком, как старая запись, застрявшая на одной фразе. Он говорил о том, как все его бросили — те, кому он помог, кому давал деньги, кого «сделал» в этом городе. Сам он был какой-то больной и старый. Он всё время кашлял и говорил, что ему нужно отправится на лечение в Германию, а потом он снова начинал обвинять всех подряд в своём плохом положении. Теперь они все отвернулись, и он остался один, точно так же, как и его мать, которой он когда-то покупал машины, но она так и не научилась водить. 

Я вышел из его квартиры, ощущая странную смесь жалости и облегчения. Я решил пройтись пешком, потому что прогулка всегда помогает отогнать нахлынувшую грусть. Я побрёл по большой Дмитровке, вышел на Моховую и пошел в сторону Парка культуры. Это был мой излюбленный маршрут на протяжении многих лет. Здесь были и злачные места, и университет, и свидания, и запах бензина от пяти полос машин около метро Кропоткинская. Мимо меня проходили люди — каждый в своём личном гиперпространстве, со своими заботами, мыслями и тревогами. Некоторые спешили, словно пилоты с заданием доставить важный груз (вероятно, себя) на другой конец Москвы. И вот где-то перед церковью в Хамовниках меня, уставшего и уже совершенно не грустного, осенило: «Живущий только для чужого признания в конечном итоге остаётся в одиночестве». Я выдохнул и пошёл вперёд. Смысл жизни не изменился — просто стало немного легче.

А во-вторых – это канал https://t.me/vovtorix