В один из четырех дней

Когда самым младшим из моих учеников самим уже будет за семьдесят, и никто не сможет ворваться к ним в кабинеты с глазами, полными конденсированной чёрной ярости и заорать: «Ты какого хрена творишь?!» — вот тогда появится этот памятник. Ни на один из четырех моих дней рождений и, к счастью, не на день смерти. Биографы напишут, что мне не нравились похороны (их и не будет, но люди долго будут собираться, и обсуждать, и даже плакать, и вообще будет много эмоций, но, странное дело, не только плохих — раз после смерти человека, вспоминая о нём, не только ругаются и плачут, но и смеются тоже, значит, покойный был, в общем, не худшим из смертных).

Это будет не совсем памятник даже — и клянусь, он бы мне даже понравился, будь я в живых. Возможно, даже запомнился бы. Конкурс на него будет, конечно, негосударственным: какие там государственные мероприятия останутся в начале грядущей эпохи?.. Но и не коммерческим. И всё же, некоторое количество талантливых энтузиастов он соберёт.

Это будет не памятник, а скорее такая памятная машина. В старом стиле, с разными музыкальными брицацульками, с реалистичным маскотом, время от времени изменяющим лицо и голос на другие, порой повторяющиеся. Будет небольшой фан-клуб этой штуки, который соберёт голографические видео 136 уникальных лиц и голосов машины, которые появлялись только раз.

Да! Будет фестиваль, и это тоже будет неплохо. Его поддержит несколько организаций и фондов, от которых автор данного текста не ожидал такой любви к независимой литературе. И ещё несколько очень старых организаций, в состав которых некогда входили люди, мои отношения с которыми колебались в самых невозможных эмоциональных диапазонах. Внутри фестиваля будет ещё несколько фестивалей. Некоторые из них не будут иметь ничего, кроме названия. У других будет всё, помимо названий.

Будут те, кто будет изучать кино. Снятое с моим участием (то самое, любительское), под моим частичным руководством (эксперименты «змеиного» периода и более поздние), а также то, что снимут потом.

Будут те, кто будет изучать песни. В долгие восемь месяцев университет-ревайвла, когда ненадолго выйдет из комы интерес к «традиционному» высшему образованию, про эти песни напишут несколько работ с анализом разного уровня. Их даже можно будет подгрузить себе на чип ретро-способом, с пространственными ощущениями, но без эмоционального нарратива. Эмоции будут приходит сами. Они, кажется, приходят и сейчас.

А проза... ну, сами посмотрите.

Конечно, будет много глупых сравнений в мою пользу. Но, право же, не надо. Мало ли на чью смерть будет похожа моя. Для меня это честь, конечно, но не стоит.

С клонами будет проблема. Некоторые из них будут реалистичны по характеру — но, знаете ли, только одной его стороной. Другие вообще будут скорее похожи на портреты авторства ранних lifr-like нейроголограмм. Впрочем, я подпишу модальный копилефт: с моими клонами нельзя будет делать очень многих штук — но можно будет общаться, гулять и рассказывать им всё, что вам заблагорассудится. По моей воле, они будут сделаны в некоммерческих организациях, из максимально биоразлагающихся, но этичных элементов. Поэтому да, они будут невечны. Они будут жить меньше, чем их прототип. Они все будут умирать по-разному. У более поздних версий после смерти на теле будут появляться татуировки с образами, намекающими на сюжеты моих историй. Какой-то наш отбитый соотечественник захочет собрать их все — для коллекции. Хорошо, что к тому времени не будет в живых ни собственно меня, ни самых близких мне людей. Иначе этот соотечественник сам бы попал в коллекцию.

Конечно, будут экскурсии. Часть их будет написана и записана ещё мною, притом в довольно молодом возрасте — лет через пяток, когда я буду бояться (спойлеры), а потому активно возьмусь за воплощение всего того, что до этого было только у меня в голове. Голоса доморощенных критиков, бубнящие про «кризис среднего возраста» очень быстро заглохнут под наплывом удивленных и даже обрадованных восклицаний. Музыкальные экскурсии станут темой, экскурсии-спектакли снова вернутся на пьедестал современного театра, хоть и несколько в другом качестве. Однажды я пойму, что многое из того, что я делаю как нарратор во время этих экскурсий — это оммаж на «Марсианские хроники» Брэдбери, и напишу текст. Он вам понравится, правда. А потом вы его возненавидите. А потом какой-то недоброжелатель вбросит одну тему и... К тому времени мои близкие будут ещё живы. И я тоже. И я найду в себе силы заткнуть хейтера за пояс. Это добавит мне странной, грязноватой славы.

Потом будет период, когда вы не будете видеть моего лица. Потом будете видеть лицо — но не будете слышать голоса. Тексты будут появляться с завидной регулярностью, а также появится множество самых странных вещей, о которых потом тоже напишут изрядное множество глупых легенд.

Всё это время я буду жить. Насыщенно, быстро, болезненно, откровенно, испуганно, порой плохо, порой счастливо, порой безумно. Вы вспомните мои старые имена. Потом забудете и вспомните другие.

Потом будут другие голоса и лица и, конечно, цвета (или отсутствие, пока не знаю) волос. Другие роли. Другие истории. Переписывание старых. Выход изо всех амплуа и орбит. Страх за меня — мой и чужой. Страх за других. Принятие и освобождение.

Потом мне стукнет лет пятьдесят и, честно говоря, это ведь совсем недалеко. Я, 35 лет, сижу и представляю себя через три года, фантазирующего о том, сколько ещё лет доведётся прожить мне, 50-летнему, и как предстоит умереть. Ну, не только это. В скольки обществах, тайных и явных, предстоит побывать. Сколько городов посетить. Сколько данных себе обещаний нарушить. Сколько раз справиться с потерями и сколько — нет. Сколько историй рассказать. Сколькими побывать людьми.

Потом, как мы поняли, моё физическое тело умрёт.

И начнётся вся эта катавасия — кто что кому говорил, кто кому что должен, что публиковать, а что нет, и «ай, ну, не мог же один человек написать столько хороших стихов, это подражатели, смотрите, это совсем другой стиль» и даже «это не его стихи, это мои стихи — я просто вещал ему непосредственно в голову, а он записывал», «а вы знали, что наш дорогой друг — пришелец с Марса и один из зверей, о которых написано у Даниила?...» Боги. Надеюсь, последнее хотя бы не всерьёз.

Я буду наблюдать за этим. С той же испуганной отстранённостью, с которой буду наблюдать за войной в скандинавских странах: ну, что ж. Я даже посмеюсь, когда кто-то впервые, в шутку предложит присоединить нашу страну к Швеции.

Потом страны станут не нужны. Войны какое-то время ещё будут идти, так всегда бывает. А стран не станет.

Так вот.

Я буду рядом.

Я прибегну к тому, что всю жизнь буду отрицать — большую часть жизни, начиная с этого самого момента! Я буду говорить, что не верю, что личность человека можно полностью записать на носитель. Даже когда это начнут делать. Даже когда начнут делать хорошо. Даже когда, поняв, что было нехорошо, трижды пересмотрят принципы, и система всё равно будет давать сбой.

Я соглашусь пройти процедуру анонимно. Об этом будет знать всего несколько человек. Эти люди будут мало знать друг о друге.

Потом произойдёт тот самый день, и для меня он будет не таким радостным, как казалось — я его скорее не замечу. Он будет соседствовать с одним из моих четырех дней рождений (потому что какой-то день моего рождения всегда рядом, в общем-то).

А потом я буду наблюдать и следить.

Смотреть на вас из глаз совершенного незнакомца, посмеиваясь и доверяя тайну лишь тем, кто сможет молчать (я ретроград и на самом деле не люблю выставлять свою частную жизнь — и свою личность, — напоказ). Смотреть на вас из глаз телекамер. Сквозь нарисованные зрачки тактильных арт-объектов. Сквозь синтетические щупальца клонированных зверей. Проникать в мозги целлофанового мира будет так просто, что даже ценности алмазной прочности раскрошились бы, как графит.

Будут другие. Разные. Кто-то знакомый, кто-то известный, кто-то — просто человек. Одни будут довольны новым существованием, другие — нет.

Сперва всё будет почти так же, как было, когда мы были людьми. Потом будет иначе.

А потом, в одну из четырёх дат, скорее всего, 12-го августа, одному только покойному аватару Локи во Второй Скандинавской войне известно какого года, я войду, как беспроводной дух в руках Николы Теслы, в ту машину, которая вроде всё ещё будет стоять и напоминать ученикам ваших учеников обо мне. Мои глаза блеснут по-особенному, мои ужимки станут необычайно, пугающе и поддерживающе правдоподобны.

Машина сочинит даже несколько весьма неплохих, таких узнаваемо-щемящих новых песен.

Время сочинения будет всегда самое неурочное, рабочее, безлюдное, наблюдателей творчества будет немного (но среди них будут те, кто должен — случайные прохожие, потенциальные ценители и те, кто давно сменит свои имена и лица, но, как и я, решит остаться и досмотреть весь этот цирк).

Так продлится недолго — от одной из тех самых четырех дат до другой: полагаю, другой датой будет первое декабря следующего в списке года.

А потом будет тот самый мегасдвиг тектонических плит — и город изменит свой облик навсегда, узвозы станут ярами, людей станет ещё меньше, река заметно изменит русло, а Киевские горы действительно можно будет записывать в таковые.

Но жизнь будет продолжаться. А машина сломается.

И... дальше я не вижу.

Всему на свете однажды должен приходить конец. Наступает он и для этой истории. Попаду ли я после этого дальше по сети куда-нибудь ещё, исчезну ли, перерожусь в других краях или даже планетах, угожу ли в пекло или Бардо, сяду ли на островах Фрейи среди колдуний, или меня будут вечно душить последние секунды и сны — я не знаю.

Но машина замолчит. И до этого мне нужно успеть очень многое.

Сотня лет (семьдесят лет жизни и ещё тридцать непонятно чего) — это не очень много. Это и немало, в общем. В самый раз. Не знаю только, для чего именно.

Но, в конечном счёте, у нас с вами ещё целых сто лет, чтобы узнать это.

Не тревожьтесь, друзья, и не беспокойтесь.

«Но ключи до порезов сжимает рука, и все живы пока, и все целы пока, и во сне я видал, что весна — и зима очень скоро закончится! — Если мы выживем в этой последней метели».

А мы выживем. Хотя бы кто-то из нас.

И уж они-то постараются рассказать историю о нас. История не будет нами. Но, возможно, при определенных обстоятельствах она будет так хороша, что каждый день, прожитый с мыслью о том, что мы когда-то жили на этом свете, будет для человека равен четырем дням рождения, а то и